Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.4. Вирус Петромихали гл.6

Длинный узкий коридор. Высокий сводчатый потолок. Доносятся звуки литургии и молебного пения. Сюда, во внутренние помещения второго этажа Академии художеств, Борис забрел случайно. Пошел на звуки службы в академической церкви святой великомученицы Екатерины.

Прошелся по коридору до конца, до приоткрытого окна в круглый двор Академии. Постоял, слушая тихие звуки литургии. Машинально взял в руки забытую кем-то открытку. Конечно, в Академии художеств даже забытые на подоконниках открытки соответствуют статусу. Это была репродукция картины Боттичелли “Благовещение”. 

Стремительно и благоговейно опустился на колено крылатый вестник Гавриил, чтобы сообщить Марии-Аннунциате Благую весть. 

Зачем Гоголь дал героине повести “Рим” имя Аннунциата — Благовещение? Видел в ней мадонну Боттичелли? Но гоголевская Аннунциата другая, античная, роскошь и соблазн плотской красоты. Это Диана, Юнона, Грация. 

Зачем, Николай Васильевич?..

Низенький Гоголь с некоторым трудом, подтянувшись, присел на высокий подоконник и распахнул окно пошире:

– Видите ли, любезнейший друг мой Борис… Да, я знаю о том, что изучали вы мои скромные труды, и весьма вам за это благодарен… 

 Эта фраза прозвучала довольно холодно и отстраненно. Обиделся? Почему?

–… Но я вижу, милостивый государь, то знакомы вы с этой повестью исключительно по скудному отрывку. А повесть будет большая. Я ее обязательно закончу… когда-нибудь… И тогда, конечно, вы поймете… Вы бывали в Риме? – вдруг спросил он, вскинув острый взгляд. – Я прожил там несколько прекрасных лет… Побывайте, голубчик, побывайте… Там каждый камень на площади — благая весть…

Он пристально всматривался из окна в круглый двор, мощеный старыми плитами, будто пытаясь узнать римский Колизей в кольце академических стен. Потянул на себя створку, чтобы распахнуть пошире, и поежился от ветра.

– Там, в Риме, и ветер другой… Ласкает…

В стекле распахнутой створки окна увидел Борис свое отражение с открыткой в руке. Странным показался ему собственный облик — пиджачок, галстук из-под жилетки. А должен быть пышно взбитый шейный платок…

А что с картиной?

Отражение картины в оконном стекле тоже показалось странным, что-то напомнило… Это же…

Николай Васильевич исчез так же незаметно, как и явился. Борис сразу забыл о нем, вглядываясь в отраженную Аннунциату Боттичелли. Та же композиция, что и на картине Рогира ван дер Вейдена. Сейчас,  отраженное в стекле, это сходство несомненно. Балконный проем с видом на извилистую реку и городские крепостные стены по берегам. Но у великого флорентийца в отличие от статичного нидерландца все пришло в движение, все сдвинуто и как будто искажено, даже балконный проем уехал куда-то в сторону.

Лука у ван дер Вейдена не вписывался в перспективу зала, словно висел в воздухе некоей иной реальности. Зато Мария Боттичелли, летящая, невесомая, живет в пространстве картины — это ее мир. А Мария ван дер Вейдена сидит устойчиво, плотно, тяжело — она вся земная, и апостолу Луке не поднять ее, не вознести.

Борис мысленно вглядывался в давно знакомую до мельчайших деталей картину. Ее герои, скованы, замкнуты линией S в невидимую сферу. Безмятежно спокойна Мария, она вся погружена в самую земную из всех земных забот — на ее коленях новорожденное дитя, которое нужно накормить. И не вырваться из этой замкнутой сферы художнику-апостолу, хотя и глядит он тревожно в незримое пространство, спрятанное за печатями будней.

А Боттичелли, словно продолжая намеченное Рогиром, привел статичный мир в движение: сдвинул композицию и вознес Марию над крылатым вестником.

Стремительно движение руки архангела, будто бросает он в руки Марии что-то невидимое глазу, но такое драгоценно весомое — Благую Весть. А Мария слушает, опустив глаза. Она еще не понимает, принять ли этот дар или в оттолкнуть в испуге, отвергнуть, убежать от прекрасной и трагической  судьбы. Но пальцы ее невольно повторили движение апостола — и вот он, Дар невидимый глазу, соединил архангела и Марию в кротком, покорном согласии.

Дар, невидимый глазу… Нет, он почти виден… сияющая сфера…

А не та ли сфера, в которую заключил Рогир ван дер Вейден своих героев, связав их линией S? Вот что протянул архангел Марии — новорожденное дитя на ее коленях и вечное благоговение потомков в лице апостола Луки…

Странная мысль… Но все в этой картине так наполнено движением, что побуждает фантазировать.

И как же похож пейзаж в балконном проеме на тот, что на картине ван дер Вейдена! Остро змеится река, прорезают далекое небо шпили башен. Похож, но нет в нем рогировского умиротворения. Все готово к вечному блаженству и вечному страданию — та минута близка.

И единственная опора невесомому и ужаснувшемуся миру — дерево вдали. Дерево, которого не было на картине ван дер Вейдена. Высокое, хрупкое, молящее о пощаде…