Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.2
Огромные темные ноги с мучительно напряженными мышцами блестели от дождевых капель прямо перед окном, а выше исчезали в ночной тьме. Окна внутреннего поста у Теребеневского подъезда Эрмитажа располагались в нише прямо за атлантами. Двери были плотно закрыты, но дуло ужасно. Ветер на Дворцовой стонал и подвывал. И опять сработала сигнализация. Она здесь частенько срабатывала без видимых причин, поэтому никто не удивился. Но проверить следовало по инструкции. Хотя очень не хотелось туда идти.
Впрочем, ему с некоторых пор не хотелось ничего. Лишь криво улыбаться себе в зеркале. А значит, чем хуже, тем лучше…
Борис убедился, что все в порядке и оглядел вестибюль с привычной тревогой. Здесь было очень неуютно. Из окон лился неприятно яркий свет огромных фонарей портика. Из-за этих полос света окружающий мрак был еще мрачнее. Мерцающие из-за дождевых потоков лучи падали на бюст римлянина I века нашей эры, и он казался живым, даже будто знакомым, встреченным где-то в толпе. Бюст жил здесь в хорошей компании других таких же римлян и римлянок. Тени забытых предков — так бы их назвать.
Этот Теребеневский подъезд пользовался у сотрудников дурной славой. По ночам здесь слышались странные звуки и скрипы, появлялось ощущение чьего-то присутствия, так что хотелось оглянуться.
Рядом в зале Юпитера раньше тоже был пост. Борису рассказывали, что здесь явственно слышались шаги. Судя по звукам, кто-то ходил по залам, и не просто ходил, а останавливался, кряхтел, покашливал, сопел, причем, на разные голоса. Разные были эти шаги и разные кашли.
Какие же это тени ходят по античным залам? Чьи души не находят покоя тысячелетиями? Римские военоначальники, не щадившие никого? Греческие фанатики, растерзавшие поэтессу Сапфо? Жестокие обитатели Олимпа, ревнующие возлюбленных к простым смертным? Из какой трещины во времени и пространстве поднимаются они в наш мир? Лезет из этой трещины всякая духовная нечисть. Но эти древние тени Эрмитажа не страшны, они выбрали себе эти стены и не выходят за их пределы.
Как “Петруша”, жрец Па-ди-Иста. Закончил он свой короткий путь в теле, наполненном живой кровью, а продолжил путь в твердой оболочке цвета черного дерева, здесь, в египетском зале под стеклянным саркофагом. И хотя в этом зале по ночам тоже бывают слышны звуки, да и странные слухи ходят о том, что приходит мумия в движение, шевелит рукой, но все относятся к “Петруше” с нежностью. Уж так беспомощно вытянуты его окаменевшие руки и ноги, так жалобно и доверчиво распахнут рот с белоснежными зубами.
Петруша — это не Петромихали, злобный питерский демон из повести Гоголя “Портрет”. Почему дал ему Гоголь такое имя? Связано ли оно с Петербургом? Или искать его разгадку в другом?
Слились воедино греческое имя Петр — камень и дневнееврейское Михаэль — “кто кроме Бога”. Суть Бога за каменной стеной? Слились в Священном писании Евангелие и Библия? Или столкнулись на краю пропасти между христианством и иудаизмом?
После нескольких дней пути семья Пастюр прибыла в Брюссель. По дороге жена выплакалась, успокоилась и, увидев родные улицы, повеселела. Зато всплакнула ее мать оттого, что ничего не изменилось в городе, а она сама стала старой.
Брат матери принял их без особой радости:
– Места в доме мало — в короли я не вышел, как видишь. Ну, что с вами поделаешь, живите пока. Только даром кормить не буду.
– Дядюшка, а хотите, ваш портрет напишу, — предложил Роже, надеясь смягчить старика. Но дядюшка только отмахнулся.
Ночь семья провела на чердаке. Им разрешили взять несколько охапок сена, чтобы согреться, и они были счастливы уснуть под крышей.
А наутро Роже с Элизой пошли по городу искать себе жилище. Искали долго, наконец, на юго-западной окраине нашли то, что искали. Дом был хоть и невелик, но достаточно вместителен для семьи. Сад был большой, сырой и тенистый, он странно сужался в своей низинной части. А в саду стоял еще и флигель, где нашлось бы место для мастерской.
Встреча с хозяином порадовала.
На крыльце дома большой пестрый попугай клювом обкусывал ногти хозяину, толстенькому бюргеру-ростовщику.
– Какой красавец попугай! — обратился к нему Роже.
Хозяин улыбнулся, вытащил из-за пазухи флягу, глотнул с урчанием и пояснил:
– Это я для бодрости. Очень помогает… А попугай… Да. Хорош. Отец из плавания привез, шкипер был… Только умер. Слишком пил много. А я немного… Только для бодрости… — и в подтверждение глотнул из фляги еще раз.
Попугай перебрался хозяину на плечо и потерся изумрудной головой о колючую хозяйскую щеку.
– И дом у вас красивый, и сад — продолжал ублажать Роже хозяина. — Форма такая необычная.
– Да-а-а… — подтвердил хозяин. — Это ж отец сам строил. Чтобы как корабль. Нарисовал сначала на пергаменте, чтоб не ошибиться, и построил точь-в-точь. Жаль, рисунок испорчен. Отец дом-то построил, напился на радостях — и давай ножом тыкать во все стороны. И рисунок натыкал. Прямо пополам разрезал… Жалко… Память об отце…
И бюргер зашмыгал носом.
– Покажите мне рисунок. Может быть, я смогу его восстановить? Я ведь художник.
– Ну-у-у? — Хозяин даже из кресла выбрался. — Художник? Пойдем-ка, пойдем в дом. Покажу отцову работу.
Хозяину жильцы понравились. Скучно было ему, старику, в большом доме. Он облюбовал мастерскую Роже, поставил там в углу свое любимое кресло и с любопытством наблюдал за работой, прихлебывая из фляги все для той же бодрости.
Однажды Роже набросал углем на деревянной дощечке его портрет с неизменным попугаем на плече. Хозяин хохотал от радости, всплескивал пухлыми ладонями, лез обниматься. Рисунок он понес соседям, надеясь уговорить их на заказ для своего жильца. Вернулся, озадаченно почесывая затылок:
– Не любят у нас чужаков. Как услышали, что ты Роже, да еще и Пастюр, так сразу наотрез. Здесь у нас все по-нашему, по-фламандски говорят. Давай-ка я тебя по-нашему называть буду? Пастюр — это пастбище? А по-нашему будет Вейден. Будешь ты Рогир ван дер Вейден.
Но и это не помогло. Денег уже давно не было, за жилье платить было нечем. Лишь один заказ удалось получить художнику — от монастыря.
Но хозяин пока не сердился, а внимательно наблюдал за тем, как Рогир кропотливо заделывает порезы, затирает швы, восстанавливает линии дома, построенного старым пьяным шкипером.
А художник уже видел в закоулках своего Я будущую картину. Она проступала сквозь грунт на дубовых досках.
Вот река Иордан змеится к небесам в святом граде Иерусалиме, который никогда Рогир не видел. Но разве в этом дело? Пусть будет он похож на родной городок Турне, а может быть, и на Брюссель. Пусть этот вид откроется через оконный проем в самом центре картины. А может быть, с балкона тронного зала, где апостол Лука застыл в благоговении пред чудным видением.
Кисть смело намечает пышные складки одежды и контуры нежного лица. Любовно выводит Рогир тончайшей кистью затейливые зубцы короны на голове Марии. Легкая, будто парящая фигура Луки радует взор.
Только, пожалуй, придавила Марию к земле тяжесть короны. Зачем она? Мадонна и так Владычица. И корона исчезает.
Вглядывается художник в черты юного лица, и так тепло отзываются в сердце любовь и сострадание. Бедная девочка Мадонна! Какой же скорбный путь у тебя впереди! Пусть бы подольше оберегала ее родительская любовь.
И вот они, Иоаким и Анна, на мосту, смотрят вдаль. Хотят рассмотреть судьбу своей дочери? Судьбу своего внука?
Художник сидел за восстановлением порванного рисунка до глубокой ночи. Он полюбил это время, хотя хозяин был недоволен таким расходом свечей. Утихал дом, засыпал город за ставнями окна. И тогда в углу раздавался скрип.
Медленно поднималась тяжелая резная крышка старого сундука. Росла, разрасталась со дна черная тень, постепенно обретая человеческие черты. Минута-другая — и худой старец с бронзовым лицом в робе моряка и с флягами в обеих костлявых руках пускался в путь по флигелю. Он стучал на ходу длинными желтыми зубами, скрипел дверью, шуршал где-то на крыше. Время от времени возвращался, громко булькал содержимым своих бездонных фляг и заглядывал через плечо Рогира на его работу.
Когда это случилось в первый раз, Рогир закричал от ужаса, да так громко, что напугал в доме жену и детей, поднял с постели хозяина. Тот пришел, почесал голову под ночным колпаком, зевнул и пояснил:
– Это батюшка мой, покойник… Все успокоиться не может из-за этого порванного рисунка. А ты не бойся. Он худого не сделает — погуляет и в сундук вернется.
Рогир осенил себя крестом и с той поры перестал бояться. Со временем так привык к призраку, что разговаривал с ним по душам.
– Знаешь, приятель, какую я книгу в твоем сундуке нашел? Ну и книга! Ей лет сто, не меньше. Называется “Книга об украшении женщин”. Дал жене почитать, она же у меня грамотная. Вдруг, думаю, понравится. А она там, знаешь, что нашла? Средство для возвращения девственности. Ох расшумелась жена, ох, раскричалась: бесовская книга, охальная книга, брось ее в камин!
Рогир усмехнулся, вспомнив гнев своей добродетельной женушки:
– Я ее успокоил, что брошу, но не бросил. Зачем книгу в огонь? Она же хозяйская. Почитал немного про эти средства.
Какой же приятный собеседник, этот призрак! Не перебивает, не умничает, только сопит за спиной и незримо помогает мастеру в его кропотливой работе.
– Представляешь? Берется яичный желток, смешивается с отваром болотной мяты со всякими травами и трижды в день накладывается примочка из этой смеси. Ты как думаешь, вправду помогает — или глупости?
Призрак молчал за спиной Рогира, лишь изредка вздыхал, обдавая облаком винного запаха. Рогир вдруг обернулся к нему и радостно воскликнул:
– Ты смотри, шкипер, смотри, что я делаю! Беру краски, которые из трав и цветов сварены, чередую их и так и этак, а потом смешиваю с яичным желтком. Все ведь как в рецепте. И что получается? Я возвращаю девственность твоему рисунку! А? Понял, шкипер?
Призрак протяжно вздохнул, покачнулся и побрел к своему сундуку. А Рогир протер воспаленные глаза, аккуратно сложил работу и пошел в дом к жене. Но не спалось. Думалось.
“Я пишу Мадонну, а выходит у меня моя жена. Это ее черты, ее наклон головы. Так давала она грудь нашему новорожденному сыну. Вот ведь что я делаю. По этому хитрому рецепту возвращаю девственность Мадонны женщине, жене моей — и травы у меня, и яичный желток. В книге это все обмана ради. А я? Грех совершаю?.. Или простит меня за это Мадонна?.. Я же не для корысти и зла. Я же из любви. Мужчину можно обмануть этой фальшивой девственностью, а Дух, который водит моей кистью, не обманешь!”
И шепотом прочитав молитву, Рогир спокойно уснул.
А скоро и работа над возвращением рисунку девственности подошла к концу. Конечно, полностью скрыть линию соединения не получилось, но хозяин остался доволен. И шкипер, наверно, тоже, поскольку больше по ночам не появлялся.
С тех пор дела Рогира ван дер Вейдена пошли на лад, посыпались заказы, да столько, что пришлось взять учеников себе в помощь. Слава о его мастерстве облетела всю Бургундию, и вельможи при дворе герцога Бургундского щедро платили за свои портреты.
Борис отложил блокнот, обернулся на римлянина I века нашей эры и криво улыбнулся ему.
Продолжение следует