Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.3
Борис сделал несколько неспешных шагов по залу и остановился у окна. Показалось? Нет, не показалось. Это снежинки. Первые. Пока еще пополам с дождем. Они не лягут на асфальт белой пеной, а растают еще в воздухе, не долетев до земли.
Нева темно-свинцовая. Ветер с запада, вода стоит высоко, холодно на нее смотреть.
Борис взглянул на часы. Сейчас, сейчас прогремит пушка и станет веселее.
Бум-м-м-м!
Толпа туристов из Китая бросилась к окнам и возбужденно защебетала. Экскурсовод поморщилась и, выждав десяток секунд, позвала иноземцев обратно. Они безропотно подчинились.
“А в 17-м году залп Авроры был наверно громче и страшнее”, — подумалось Борису.
Он представил себе толпы солдат в грязных шинелях и матросских черных бушлатах. Бежит матрос, бежит солдат, стреляют на ходу. Это что-то из детства. В начальной школе учили наизусть. Такой длинный-предлинный и оптимистичный рассказ в стихах для детей. Чтобы учились радоваться тому, что рабочий тащит пулемет, сейчас он вступит в бой.
Сколько же всего было разрушено за эти первые годы революции, пока не сообразили, что это теперь народное достояние и его надо беречь? Сколько всего было сожжено в печах в холодную зиму 1918 года? Холодные в Петербурге зимы, с леденящим ветром. Это вам не Испания, а Петербург с широкими, бесконечно прямыми улицами и проспектами вдоль и поперек рукавов Невы. А испанские старинные города — это узкие улочки, раскаленные солнцем. Как на эскизах московского архитектора Романа Клейна, создававшего Европу в Москве в начале 20 века. Были когда-то на выставке… с Катей…
Легко перегородить такую улочку, если вывернуть из мостовой побольше камней, завалить обломками мебели, выломать чугунные ограды — и все в кучу.
Все революции одинаковы. Та, испанская 1810 года, принесенная Наполеоном, была как всегда и везде, — “до основанья, а затем…” И задымились стены монастырей и храмов, которые столько веков были святыней Испании и ее оплотом. Сколько же интересных тайн открыли разграбленные монастырские подвалы! В монастыре Святого Антония — пресс для чеканки фальшивых монет. В монастыре Сан Марко — акции на сумму в миллион песет. Возле стен монастыря Святой Магдалины нашлись трупы со связанными руками и ногами — они были закопаны вместе с орудиями пыток. На обозрение разъяренной толпе в гробу с прозрачной крышкой было выставлено тело молодой монахини, преданной мученической смерти.
Художник Диего, закутав плащом большую картину в старинной раме, пробирался к выходу из храма. Он задыхался от дыма. Над ним пылал купол, трещали и рассыпались стены. Горящие щепки обжигали кожу, вспыхивали и трещали волосы, тлела одежда.
Он упал на крыльце, прикрыв собой картину. Лежал, жмурился от едкого дыма и хватал ртом воздух. Позади с грохотом упала раскаленная балка и заставила его подняться. Он побрел, шатаясь, не чувствуя боли в обожженных руках и ногах.
Шумная толпа вывалилась из переулка, увлекая за собой Диего. Все они были грязны, оборваны, но орали от восторга. У каждого в руках, в мешках, на плечах была добыча. Тащили хлеб, сыр и вино, монеты и украшения, тащили вещи непонятного назначения. Что-то большое на плечах Диего, закутанное в обгорелые тряпки, никого не удивило.
Пробежав с десяток метров вместе с толпой, он свернул к реке и упал в песок.
Пылающий храм Диего еще недавно расписывал сам. Такой выгодный заказ обеспечил ему духовник. Это была большая удача. Если епископ останется доволен, то будут и другие заказы.
Диего вырос в семье строгих религиозных правил. Годы учебы в Мадридской Академии живописи не испортили его души, за что ему пришлось вынести немало насмешек от однокашников. Напротив, привитая с детства набожность за годы учебы получила особый восторженно романтический оттенок.
Алтарь храма, где работал Диего, украшала старинная картина: Божья Матерь с младенцем и рисующий ее евангелист Лука. Апостол с серебряным стилом в руке словно парил в тронном зале в незавершенном коленопреклонении. Из оконных просветов за крепостной стеной с фигурами Иоакима и Анны открывалась река, змеящаяся меж берегов к отдаленным холмам. Что-то странное было в очертаниях этой реки — Диего не мог понять, что именно. Но это было как-то связано с грудью Мадонны, раскрытой для кормления Божественного Младенца, да и с самим Младенцем, который так странно вытянулся на коленях матери.
Картина мучила Диего. Она грешным образом соединяла несоединимое — воздушно-небесное с земным. И соединяла-то неправильно, навыворот. Земное здесь была Божья Матерь с новорожденным младенцем, поднявшим невидящий взгляд в потолок. Она сошла со своего трона, чтобы стать простой кормящей женщиной. А небесным был художник Лука, парящий над реальностью.
Эта женщина рождала в девственнике Диего тягостное томление, что очень мешало работе. Но оставить огню беззащитную женщину с ребенком было немыслимо, за Луку Диего беспокоился меньше — он воспарит.
Пожар, в котором художник чуть не погиб, спасая картину, оказался слишком сильным потрясением.
Он очнулся на песчаном берегу. Волны омывали обожженные ноги, и это было приятно. Но что-то мешало, остро вонзаясь в грудь. Из кожаной торбы на песок высыпались инструменты, с которыми он не расставался. Под его грудью, под самым сердцем, оказалась небольшая пила. И это было неспроста! Это был знак свыше! Диего лихорадочно сорвал обгоревшие тряпки и опустил картину на песок.
Да! Вот оно страшное разрешение тайны! Легкий, одухотворенный апостол Лука ошибся! Это не Мадонна пред ним. Это простая женщина, соблазнительно раскрывшая грудь. И младенец — это, конечно, не Христос — нет в этом ожидающем кормления существе ничего божественного.
Пила взвизгнула, вгрызаясь в дерево.
Скорее! Отсечь низкое, чтобы не ввести в соблазн великого апостола. Пусть он больше не увидит эту женщину с раскрытой грудью. Гляди, Лука, на Мадонну лишь в сердце своем! И лети, лети к небесам!..
Пила выпала из кровоточащих пальцев. Дерево картины расселось надвое зияющей пастью.
“Что сделал я? Что сделал я?” — стучал вопрос в воспаленной голове. И закричал Диего от боли:
– Что сделал я?
Его крику вторил другой, страшный, гулко отзываясь эхом:
– Что сделал я?..
Померк свет дневной, речной сумрак сгустился темно-лиловой грязью. Из разверзшейся пропасти между Мадонной с Христом на коленях и парящим апостолом Лукой медленно поднялся Некто в старинном матросском бушлате с кожаными флягами в обеих руках. На бронзовом лице горели жгучим пламенем глаза. Широко распахнутый рот кричал, разрывая сердце Диего: “Что сделал я!..”
А из пропасти уже лезли уродливые черноголовые существа, щелкая зубами, скрипя копытцами по трону, оставленному Мадонной, по змеящейся вдали реке, по лицу апостола Луки. Чудища хвостатые, зубастые, в рыцарских шлемах, в монашеских рясах, с ложками в руках облепили несчастного живописца, и с криком бросился он в речные волны.
Полчаса спустя на берегу остановились два монаха. Один из них, рассмотрев качающееся в волнах тело, осенил себя крестом и забормотал молитвы. Другой приподнял с песка половины картины.
– Зачем он это сделал? Безумец! Прости его, Отец Небесный!
Помолчали, переглянулись и заговорили тихо:
– Храм-то сгорел…
– Сгорел… И иконы все сгорели.
– Да и этот безумец должен был сгореть вместе с картиной.
– Вряд ли кто видел его… Все разбежались…
– А картина-то не попорчена, только разрезана надвое…
– Легче будет продать по частям…
– И цена побольше будет…
– Сгорела и все…
– Сгорела и все…
Продолжение следует