Провел Луч светлой рукой по крепкой оконной раме, облупилась запыленная краска, а под ней светлое крепкое дерево. Потом бережно тронул трещину на стекле, в самом уголке. Много зим, много лет прошло, как попал мальчишка по имени Димушок в окно мячиком. Хорошо, что маленький был мальчик и маленький был мячик.
Но с каждым годом трещина все глубже. Когда-нибудь вылетит уголок из стекла — и придется Хозяйке ставить стекло новое. Окно-то прежнее останется, а старого стекла уже не будет. Нигде..
… Может, потом приедут все вместе?..
Думала хозяйка долго, доберется ли Димушок один-то? А потом соседа попросила подвезти ее на станцию к поезду. За бутылочку.
Да и то уж пятнадцать Димке. Батька его с десяти годков один в село в школу ходил. Час туда, час обратно. В любую погоду.
Так перебирала хозяйка мысли неспешно, протирая окошко тряпочкой.
От старого мамушкиного платья лоскуток. Мамушки-то уж лет пятьдесят, как нет, и платьичко ее на тряпки пошло.
Протерла окошко – улыбнулось оно, и горенка вся засияла, заиграла. А и ничего, что стеклышко треснуло в уголке…
Подняла Лучинка голову среди цветов — на поляне она, и Матушка теплом ласкает. А Домыча опять нет. Кто его позвал?
Только дед Гребень в небо смотрит и лысой головой качает. Так и блестит голова в лучах.
– Деда, а те кто? Там, на пригорочке.
– Это Оконя со Стеклушей. Они всегда вместе. Такую судьбу им Матушка дала — вместе быть.
Лучинка вспорхнула и бегом здороваться, а они на нее и не взглянули. Сидели рядышком и беседу вели.
– Куда ты смотришь опять? — звенела ломким голосом бледненькая Стеклуша. — Не смотри туда. Что там, в темном лесу, хорошего? Вот смотри, цветок какой! Я его Матушкой зову. На Матушку похож.
– Ромашка, — рассеянно улыбнулся широкоплечий Оконя. — Ромашкой этот цветок надо звать. Гребень сказал… Он знает…
– Один Гребень у тебя все знает! — рассердилась Стеклуша, и голосок ее задребезжал на высоких нотах. — А зачем в лес глядишь? Не гляди туда, не гляди!
– Да чего ж, — лениво отозвался Оконя, не спуская глаз с лесной тьмы, — Что там за лесом? Я бы поглядел… Может, увижу кого? Батюшку Котка или Петю Крылатого…
– А Ворониху тоже увидеть хочешь? — взвизгнула Стеклуша.
Но Оконя слушать ее не стал. Поднялся, плечи расправил, и зашагал неторопливо по тропинке меж кустов в лесную тьму. Стеклуша за ним, за руку ухватилась и старалась не отставать, хоть и прихрамывала немного.
А за ними, подпрыгивая на кочках, скользя по хвойному ковру, торопилась Лучинка.
– Чего идешь за нами? — недовольно оглянулась на нее Стеклуша. — Ты кто такая-то?
– Я Лучинка. Я с вами хочу, а? Я тут в лесу не боюсь, совсем не боюсь! — весело затараторила Лучинка.Тут и Оконя оглянулся и успехнулся добродушно:
– Маленькая да смелая. Ну, давай вместе, веселее будет. Ты откуда взялась? Не видел тебя раньше.
Лучинка радостно улыбнулась. Оконя такой большой, добрый, слова говорит хорошие, не то, что эта злючка Стеклуша. И подпрыгивая на ходу сообщила одному Оконе, на Стеклушу не глядя:
– Я в лесу родилась, меня потом дед Гребень на поляну привел. А потом я за Домычем сюда пошла…, — остановилась, вспомнила ушедшего Полешка и пригорюнилась. — Видела там… Темно и холодно…
– Вот! — вскинулась Стеклуша. — И темно, и холодно!.. Зачем туда идти? Чтобы Ворониха нас съела? Чтобы Огник нас мечом сразил? Чтобы Водица утопила?
– Ну вот еще, — нахмурился Оконя, — никто нас не съест. Вот батюшка Коток целыми днями по лесу бродит.
– Скажешь тоже! Батюшка Коток из верхних. Он выше деревьев, ему сверху все видно, — такого никто не съест. А мы маленькие!..
– А Деверя — тоже не боится, бегает по лесу, новые тропинки протаптывает — и ничего. Я бы тоже хотел протаптывать.
Слушала их Лучинка, слушала — и понять не могла, кто прав. И кто такие Огник и Водица, Коток и Петя Крылатый? И зачем Деверя тропинки топчет? А верить хотелось Оконе, потому что голос у него добрый.
– Сравнил тоже! Деверя! Она бегает быстро — от любого убежит. А я раненая!.. — Стеклуша всхипнула. — Да зачем эти тропинки нужны? Куда ходить, что искать? Все у нас и на поляне есть!
Пhисел Оконя на согретую лучом мшистую кочку под раскидистым кустиком, тут же рядом Стеклуша пристроилась и затихла успокоенно. А Оконя все высматривал и высматривал что-то в глубине леса.
– Ведь есть же этому лесу конец? Там ведь что-нибудь другое будет — не Воронихино. А чье? И кто там живет? А может, нас там ждут, может, помочь чем надо — а мы тут на кочке, на полянке в лучах греемся.
– Нет! — взрыднула опять Стеклуша. – Нет там никого. Один лес — и одна поляна наша. А были бы там кто еще, давно бы к нам пришли! Помогай им!.. Вот всем ты помогать хочешь, а на меня не смотришь!.. Не любишь ты меня!
Плечи ее тряслись, жидкие волосы дыбом торчали из-под платочка — такая противная! Но Оконя обнял ее:
– Чего ты опять реветь-то?.. Всех я люблю, а тебя больше всех!.. Нас же с тобой Матушка друг другу отдала.
Уткнулась Стеклуша в Оконино плечо и все хлюпала и хлюпала:
– Да-а… А вот не отдала бы… А? Пошли бы мы с тобой в разные сторонушки…
Не ответил Оконя, только брови нахмурил.
Дальше идти уже никому не хотелось, будто силы иссякли. Без Матушкиных лучей наливались тяжестью ноги, ныли руки и сама собой клонилась голова. Посидели, повздыхали и пошли обратно.
Темный лес будто гнал их, царапал ноги, хлестал колючими ветками.
– Ну чего, чего! — ворчал Оконя, уворачиваясь от острых сучьем. — Уходим уж..
– А чего здесь все такие злые? — всхлипнула Лучинка, споткнувшись о корягу. — Я когда в лесу родилась, он не такой был. Все добрые были.
– А потому что нам здесь не место, — качнула головой Стеклуша, держась за вышитый поясок Окониной рубахи. Она спешила, перебирала ногами быстро-быстро. Даже хромать перестала.
И продолжала плаксиво ворчать:
– Вот тебя куда понесло, малая? Оконю-то не удержишь, все ему что-то увидеть хочется, чего не бывает. И я с ним всегда. А ты зачем?
Совсем обидно стало Лучинке: “Чего все хвалится Стеклуша: с ним да с ним? Оконя молчит, а она все хвалится. Я вот возьму и тоже буду с кем-нибудь за ручку ходить…” Так думала она на ходу, чуть не наступая Стеклуше на пятки.
А там и Матушкины лучи сквозь кроны пробились. Сразу стало и тепло, и спокойно.
– Деда, — бросилась она к Гребню, греющему лысину в Матушкиных лучах, — почему в лесу так темно, и холодно, и страшно? Туда и идти не хочется.
– А зачем шла? — усмехнулся дед, не открывая глаз. — На поляне не сиделось тебе?
Продолжение следует