Полюбовался Луч новорожденной мирянкой — смешная такая, беленькая, тонюсенькая, не ходит, а порхает. Хорошо начался день! Улыбаясь, летел он неслышно по знакомому двору и радовался каждому камушку на дорожке, каждому новому одуванчику. Он любил радоваться. Провел светлой рукой по крепкой оконной раме, бережно тронул трещину на стекле, в самом уголке. Так любил он этот старый дом. А дом, он знал, тоже его любит.
…Погладила лучинку хозяйка сухими жесткими пальцами и сунула в карман передника. Мало ли. Вдруг возьмет да пригодится.
Сегодня ночью встретила она на станции правнука Димку. Упросила соседа помочь — у него лошадь есть. Пришлось, конечно, бутылочку ему поставить.
Один Димушка приехал. Давненько не бывал. Уж и не помнит, конечно, как мамка с батькой привезли его, маленького совсем, трехлетнего. А больше и не привозили. Мамке не понравилось.
А что тут понравиться может! Удобств никаких, веселья никакого. Не дача ведь – дом деревенский, старенький старичок. И сама хозяйка в нем выросла, и сына, и внука вырастила. Из всех, кто в доме с ней жил, только внук и остался — остальных кого похоронила, с кем на станции распрощалась навсегда.
А теперь вот правнук пусть посмотрит, какая-такая жизнь деревенская. И то вот-вот у него братик или сестренка народится. Сестренка вроде… Может, потом приедут все вместе?..
… оглянулась Лучинка по сторонам.
На краю поляны под огромным толстым деревом на высоком камне сидел старик, такой большой, что голова в древесную крону упиралась.. Белые кудри его, низко лоб закрывая, текли по плечам. Белая борода кольцами лежала на земле. Сидел он недвижно и ввысь глядел светлыми глазами.
– Домыч это, — негромко пояснил Гребень. — Ты его не тревожь, не шуми — пусть отдыхает. Трудился он на своем веку много.
Повернулась Лучинка к Домычу — а его уж и нет! Вот оно дерево с ветвями до небес. Вон камень возле этого дерева — на нем Домыч сидел, и даже земля у пенька взрыта его ногами, — а самого и нет.
– Ну чего? Ну чего? — заворчал Гребень добродушно. — Не пугайся. Не мельтеши. Вернется Домыч. Ушел, значит, нужен он кому-то из наших.
– А как же он?.. Был и нет!..
– Умеет! — горделиво приосанился дед. — Свойство у него такое. Никто так не умеет — он один.
Постояла Лучинка, подумала и пошла искать Домыча. Уж очень ей поглядеть захотелось, как так он вдруг уходит в один миг. Поглядел Гребень ей вслед и короткими ручками развел.
Тропинка повела ее мимо кустов в густую тьму, где деревья кронами сплелись. Сначала весело было Лучинке — все другое, и травы, и запахи, и воздух даже на ощупь другой. Не светят сюда Матушкины лучи, холодно. И пусто. Никто не смотрит, не улыбается ей. Что-то стало вдруг страшно. Пошла Лучинка по тропинке тихонечко, чтобы ни один сучок не хрустнул, а потом и совсем остановилась.
Кто-то за деревьями говорил густым голосом:
– Усни, дитя мое, усни. Время пришло тебе уснуть навеки. Чуешь? Берет тебя Матушка в теплые свои руки и баюкает нежно.
– Чую, батюшка Домыч, — откликнулся слабый дрожащий голос.
Лучинка потихоньку подошла ближе и выглянула из-за толстого ствола.
Домыч сидел, как на поляне, под деревом, так же лицо его было обращено к небу и так же сбегали по плечам волны белых волос. А на коленях у него съежился кто-то. Лицо его в лесном сумраке чуть угадывалось и вроде как таяло, расплывалось в Лучинкиных глазах.
– Ухожу, батюшка Домыч, ухожу… — все слабее и слабее голос. Вот и затих.
Вот и пусто на коленях Домыча. Опустил старик-великан белую голову, полились белые пряди с плечей на колени, с колен в траву, расплылись у Лучинкиных ног.
Переступила Лучинка с ноги на ногу, хрустнула веточка. Медленно повернул голову Домыч.
– Кто здесь?.. А, ты, малая?.. Лучинкой тебя зовут?.. — и головой покачал. — Зачем сюда забрела?
– Тебя искать, — смело ответила Лучинка, подходя ближе. — Мне дед Гребень сказал, что ты так умеешь — раз! — и нет тебя здесь. А я посмотреть хотела, как это выходит.
– Любопытная… — медленно качнул головой Домыч. Заклубились по плечам волны белых волос.
– Дедушка Домыч, — совсем осмелела Лучинка. — А кто у тебя сейчас на коленках лежал? И куда ушел?
Вздохнул Домыч и опять всколыхнул белые пряди:
– Ушел он. И нет его больше… К Матушке ушел.
– Почему, дедушка Домыч? — захлопала Лучинка светлыми ресницами. Ей даже плакать захотелось — так печально было лицо старика.
– Как почему, детка?.. Позвала Матушка — и пошел к ней. Все в мире нашем по ее слову делается.
– А Матушка какое слово сказала? — тут же пристала Лучинка с новыми вопросами. — Я не слышу никаких слов. Светит Матушка — и все.
Протянул Домыч Лучинке огромную ладонь, осветил добрыми взглядом:
– Матушка каждому свое слово скажет, да так, что другие и не услышат.
Как же все это было интересно и как хотелось понять. Забралась Лучинка на теплую ладонь Домыча и ножки поджала для уютности.
– А кто он был, этот… который к Матушке ушел?
– Полешек это был, — вздохнул Домыч глубоко и долго. Затрепетала трава возле его ног. — Мирный был Полешек, тихий. Сидел в уголочке и Матушкиного слова ждал. Для того и жил, чтобы дождаться. А вот настал час, и говорит Полешек мне: пора моя настала. Пришла, говорит, в мир моя крохотка, детка милая. Лучинкой ее Матушка нарекла. А мне, говорит, пора. Проводи, говорит, меня, Домыч.
Лучинка замерла, ресницами светлыми похлопала:
– Это он про меня?
Потом всхлипнула раз, другой и кулачки к глазам прижала.
Подняла ее могучая ладонь:
– Детка милая, пойдем-ка, пойдем на поляну, под Матушкины лучи.
Так было тепло в руках Домыча и так спокойно, что Лучинка тут же и задремала, вздыхая от пролитых слез.
Продолжение следует