Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.8

Антакья тогда, тридцать лет назад, опалила их белым раскаленным солнцем. От зноя можно было спрятаться только в комнате отеля под теплым душем и ледяным кондиционером. Но отец безжалостно поднимал Бориса рано утром, кормил на скорую руку бутербродами и выводил из дома.

 По утрам было хорошо. На сотни трескучих тонов разливались цикады, цвели пронзительно яркие кусты. А они с отцом шли к той горе, которую видел когда-то апостол Лука с террасы своего дома в древней Антиохии.

Отец шагал неутомимо. Заговаривал по-английски с редкими прохожими. Ему улыбались, показывая ослепительные зубы. А Борис томился. Он тогда был еще молод. Поэтому ему казалось, что ничего нового он уже не увидит. Яркие птицы, жгучее солнце, незнакомая еда, зеленые горы над зелеными садами — все это наскучило уже дня через четыре. Но отец был неумолим. Он что-то бесконечно искал и находил. Он выбирал каждый раз новую дорогу к горе апостола, а она так и не двигалась с места, была все так же скучно зеленой вдали.

А отец фотографировал ее каждый день с новой точки и убеждал Бориса:

– Где-то, где-то здесь был дом Луки. Он должен был видеть эту гору — как мы с тобой ее видим.

Один старик прохожий, с которым разговорился отец, повел их с собой куда-то в глушь высоких трав и колючих кустов. Привел. Широким жестом указал на груду старого камня среди травы.

– Это здесь! Старик говорит, что здесь был дом Луки!

 Они с отцом рассмотрели растрескавшиеся камни, вросшие в землю. Отец без конца щелкал фотоаппаратом, а Борис копался в трещинах. Ему хотелось найти что-нибудь удивительное — вдруг древняя монета. Или вдруг трещины сложатся в выбитую надпись. Но ничего, кроме сухих окурков, не нашлось.

Зато прилетела птица. Совсем маленькая, кругленькая, с темно-бурой спинкой и солнечной грудкой. Она была совсем родная среди всей этой жаркой роскоши — такие в наших лесах по веткам скачут. Но наши птицы пугливые, а эта ничего не боялась. Она прыгала прямо у ног Бориса, выклевывая что-то в каменистой почве.

Потом порхнула, отлетела чуть подальше и уселась на камне, который как раз отец взял на прицел объектива. Повертелась на камне, будто танцуя, замерла.

Отец опустил аппарат. Они вдвоем с Борисом смотрели на дрожащий зобик и раскрытый клюв птицы.

– Она же поет… — шепнул ему отец.

И только тогда Борис расслышал еле слышное журчание флейты среди сухого щелканья цикад. Такой вот тихий голосок у птицы. Кому нужно, тот услышит!

А она покрутила круглой головкой, сверкнула бусинками глаз, вспорхнула, покружилась и вдруг села на плечо Борису. Он замер. Очень хотелось повернуть голову и взглянуть на нее близко-близко. Но нельзя, испугается ведь. А птичка потопталась на плече острыми коготками, всплеснула крыльями и скрылась в кустарнике. 

– Это привет тебе от апостола Луки, — проговорил отец серьезно.

 

Инок Андрей умиленно улыбался маленькой птичке на своей руке. Он уже скормил ей кусочек хлеба — засохшие крошки. Птице это понравилось, она уютно копошилась в его горсти, клювом раздвигая пальцы, не осталось ли чего.

“Благословение мне”, — радовался Андрей.

Не зря он шел долгие месяцы, сквозь летний зной и осенюю хлябь, и хрусткие сугробы. Шел от монастыря к монастырю, получая помощь и благословение на долгий путь. Добрые люди перевозили его через реки, добрые люди давали ночлег и пищу, а он молился за каждого из них на ходу. Леса сменились степями. Степи сменились волнами.

Встретился ему попутчик, мирской, по обету в Святую Землю путь держал. Помирали у него детки малые один за другим. Последышек остался, и за него Клим пообещал Господу поклониться Граду Святому.

Здесь у моря синего и встретились они с Андреем.

– Тебя-то как величать, чернец? 

Андрей в ответ вскинул светлые глаза, коснулся ладонью губ и покачал головой.

– О как! Убогонький ты, что ль? Немтырь? — Клим улыбнулся жалостно и похлопал попутчика по плечу. — Да и что ж, убогих-то молитва лучше до Господа доходит, это матушка покойница мне говаривала.

Так и пошли дальше рядом плечо к плечу.

 

–Эгей, хозяин, отвези нас на Святую Землю ко Гробу Господню! — окликнул Клим бородача в узорном кафтане на борту парусного судна.

Бородач перегнулся через борт, всматриваясь в паломников, и качнул головой,  обмотанной выцветшей тряпицей:

– Платить нет? Возить нет.

– Мы работать будем. Возьми нас.

Хозяин смерил взглядом кряжистого Клима и хрупкого Андрея и усмехнулся.

 

Первый же день плавания закончился для Андрея печально. Очнулся он, лежа на грязных щелястых досках палубы, когда хозяин облил его водой из медного ковша. Его соседи-гребцы и даже попутчик Клим, мерно двигая веслами, смотрели сквозь него мертвыми пустыми глазами. А хозяин стоял над ним, головой облак касаясь, руки в бока уперев, и ругался незнакомой бранью.

 

– Ты в воду бросай! — кричал он. – Ты мне не нада!..

Андрей сжался в комок на палубе, с трудом поднялся на колени и зашептал молитвы, готовясь принять свою печальную участь.

 

Тихий всплеск, легкое дуновение у щеки… Андрей поднял голову. На его плече весело топталась маленькая птичка, простенькая, вроде той, что благословила его в путь. Только цветом другая, с темной спинкой и яркой грудкой. Откуда же среди моря такая кроха?..

Хозяин затих, заулыбался, вытянул губы и попытался схватить птичку. Она перепорхнула с плеча прямо в руки Андрея, сложенные для молитвы.

Молчание.

– Булхар! — вдруг грозно прорычал хозяин. 

Из хозяйского шатра выскочил перепуганный слуга.

Целый поток ругательств — и в руки хозяину была подана клетка со сломанной дверцей.

Грозный властитель судна опять подобрел, залопотал что-то, заулыбался сладко и поднес клетку к самым рукам Андрея. Догадавшись, что от него требуется, инок осторожно поднес птичку к дверце. Она послушно перескочила в свое решетчатое жилище.

Слуга собрался было скрыться с клеткой от греха подальше, но хозяин зарычал, вырвал птичий домик из рук нерадивого и сунул стоящему по-прежнему на коленях Андрею. Поднял его за ворот мокрой грязной свиты и ткнул пальцем в шатер, да еще подпихнул в спину для ясности.

И всю неделю Андрей готовил еду из хозяйских запасов, наделял гребцов ломтями хлеба и глотками воды из фляги, чистил жилище хозяина, а главное, досыта кормил пичужку. Она доверчиво клевала у него из рук и пела тихие нежные песни, будто ручеек журчал.

 

На жарком берегу Святой Земли хозяин на прощание дал Андрею целый мешочек маленьких хлебов. Сверкая зубами и тараща яркие глаза, похлопал по плечу и скрылся в своем шатре. 

А Клима не отпустил. 

– Нехристь… собака турецкая… — бормотал паломник запекшимися губами. — Вот гляди, за ногу прикрутил, чтоб не убег я. Друже, немтырюшка… Помолись за сынка моего… поклонись… Может, удастся — так сбегу, сам ко Гробу Господню приду. А нет, так и подохну тут… — шмыгнул носом, отвернувшись.

 Андрей сунул ему за пазуху половину хлебцев из подаренного мешочка, обнял на прощание и спрыгнул на берег.

А из хозяйского шатра все лилось и лилось тихое журчание…

 

Они с отцом тогда вернулись из Антакьи обожженные солнцем, обняли худенькую болезненно улыбающуюся маму. А через месяц похоронили ее.

 

Продолжение следует