Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.7

Борис постоял возле римлянина I века нашей эры, пытаясь поймать взгляд его каменных глаз. Что-то важное хотел сказать этот человек или тень его, гуляющая по залу и глядящая в спины живым. Как же вернуть тебе, римлянин, покой? Как помочь тебе найти утраченное?

– В моем романе я расскажу о любви — вечной и неуничтожимой, — шепнул Борис безмолвному собеседнику. И улыбка на миг скользнула по тонким каменным губам. Хотя, наверно, это просто дрогнул прожектор от порыва ветра — там, за окном, у ног Атланта.

Тяжесть тревоги улеглась, вернулся привычный покой. Борис кивнул на прощание римлянину и хотел было уйти, но опять захотелось поймать этот каменный взгляд. Куда он смотрит так упорно? Скорее всего, на статую у входных дверей. Ну да, конечно, это римлянка. Куда же еще смотреть римлянину I века нашей эры?

Нежное лицо под мраморным покрывалом, в руках сосуд.
А это что?
У ног римлянки на складках каменной одежды был хорошо заметен выбитый крест. Конечно, когда-то его пытались замазать, но это не помогло.
Это скорее всего какой-то рьяный первохристианин в благочестивом порыве попытался обезвредить идола. Выбил крест  — и бес, сидящий в идоле, лишился силы.

Так все просто… Если бы.

Освятить через насилие невозможно. Попытка неведомого идолоборца устрашить бесов, нанеся статуе крестообразную рану, открыла путь злой разрушительной силе. Той, которая ползла из разверзшейся пропасти меж Лукой  и Мадонной на разъятой картине…

Но вот и закончен ночной обход. Благополучно щелкнули замки во всех дверях залов и галерей его маршрута. Везде все в порядке — ни возгораний, ни привидений.

С удовольствием слушая свои шаги с легким скрипом паркета, Борис добрался до “спального” дивана. Здесь по ночам отдыхают охранники, буквально не сходя с поста. Диван этот, не имеющий художественной ценности, стоит в галерее голова к голове с витриной. А в витрине ладья-саркофаг из древнего кургана. На этой ладье умершие странствуют по загробному миру. На первый взгляд страшноватое место для отдыха, но после долгого хождения по залам и после попыток отпереть-запереть старые капризные замки годится и такой артефакт..

Борис радостно опустился на диван, оглянулся на ладью за стеклянной витриной: “Я прикорну здесь? Не возражаете?” На ладье не возражали. 

На стеклянных боках витрин лежал смутный свет ночного Петербурга, добиравшийся из окон. За стеклом — темная крутобокая ладья.

Удобно пристроив голову на круглой боковине дивана, Борис прикрыл глаза. Спать, пожалуй, и не хотелось. Значит, можно было просто думать о чем-нибудь интересном. О том сине-море, по которому плывет такая ладья. А может, плывет она по тому древнему озеру Нево, которое теперь зовется Ладогой.

Озеро-то озеро, но штормы здесь бывают нешуточные. Ладога коварна, проверяет на крепость тела и духа.

Возвращается эта ладья со Спасского погоста. И плывет на этой ладье инок Андрей. Лежит путь его домой в Андроников монастырь. Пересечет он Ладогу и по Волхову спустится в Ильмень озеро. А там уж ноги понесут его на восток к Москве. Смотрит Андрей с борта в невскую воду, стараясь не пропустить тот дивный миг, когда встретится она с водой Ладоги.

Он художник. Он обязательно поймает и запомнит водяные вихри, змеящиеся бесконечными “зело” — и будет счастлив. Встать бы с ним рядом. Пусть бы змейки унесли и растворили привычную тоску по ушедшим навсегда дорогим людям.

Теперь и Кати нет у него. И Эрмитаж остался без хозяйки. Уволилась. Исчезла… Пусть бы все это смыла невская вода, растворяясь в водах Ладоги…

Встать рядом с иноком Андреем… И вглядеться в трепещущие речные струи.

 

На поверхности они плескались прибрежной зеленью и бледными небесными бликами. В глубине клубилась бурая тьма. Еще минут десяток — и расступятся берега, чтобы впустить ладью в зеленые Ладожские воды. Они уже давно светятся впереди. И вода уже другая: и движется она иначе, и цвет иной. Опустить бы руку с борта, да на ощупь попробовать — какова она.  Будто чуть погуще должна быть, поплотнее.

Все ближе Ладога, все шире расходятся берега. Уж и не понять — зелень ли в воде отражается или сама вода позеленела. Зеленоглазая ты, Ладога… Красота нерукотворная… Господень дар человекам…

Был уж поздний вечер, но солнце стояло над горизонтом, пробиваясь сквозь плотные тучи, и заливало золотом ладожские воды. Гиперборея… Здесь солнце не заходит… Стоит и не гаснет. В тишине чуда ожидает. 

Борис поднял голову с диванной боковины, медленно сел. Хотелось поймать мелькнувшую мысль… о зеленоглазой.

Или лучше не ловить эту мысль. Пускай она останется Ладогой с зелеными глазами. 

И чтобы увидел зеленые потоки Оронта в Средиземном море апостол Лука. 

 

Пусть поплывет он из Антиохии в Иерусалим. Через Кипр… Такое путешествие было в жизни Бориса. Это было еще с отцом… Пережить такое еще раз. Встретиться…

 

Они должны встретиться — инок Андрей и апостол Лука. Обязательно. Недаром же вспомнилось Андрею предание о том, что Тихвинская икона написана самим апостолом.

Значит… пусть станет зеленоглазая Ладога синим морем Средиземным. И пусть будет буря. На море?… В водах Ладожских?.. Не зря же садилось солнце в тучи. 

 Небо почернело. Первые капли дождя мгновенно сменились пенными струями.

Ветер со всех четырех сторон закрутил корабль в волнах. Молния вспорола тьму и небесах, и под водами — будто первозданный хаос явился из небытия. Божье Слово — вернись!.. Сотвори мир!..

Что ж это! Огонь небесный прошивает и потоки с неба, и хлябь под судом — и водой не гасится. Не парит она в сполохах!

Вот и густо-зеленое небо слилось густо-зелеными волнами воедино под яростный грохот, сбивающий с ног.

Где тот угол, чтобы спрятаться, обхватив руками голову, пересидеть, переждать? Или самому стать густой тьмой… Но нет такого угла… Вода и огонь во тьме — везде, в любом закутке, под ногами у мечущихся в ужасе людей.

Вот еще вспышка, ушедшая во тьму ветвистыми корнями — еще удар! Это треск разодранной ладьи? Или весь Божий мир рвется в клочья?

Огромная волна накрыла судно. Андрей едва успел вцепиться в скамью, прибитую к палубе, и дыхание его перехватило…

Стерлись в памяти привычные слова молитв, одно осталось: “Спаси! Спаси, Господи!..”

 

Лука вглядывался в молочно-зеленые завитки потоков Оронта среди голубых морских волн.  Они тревожили. Что-то было не так… Хотя и знал он, что таков илистый Оронт. Взметает на своем пути к морю останки усопших тварей речных… А может, и грехи людские… Сколько раз приходилось ему лечить тамошних жителей от этой больной воды. Сколько заклинал их процеживать воду через плотную ткань, а потом варить ее для питья и пищи. Не верят, упрямцы…

Что-то было не так… Он поднял глаза к небу яркой южной синевы — ни облачка, ни ветерка. Сонно колышутся от плеска весел собранные паруса на реях.

– Не тревожься, мудрый человек. — Хозяин судна поклонился апостолу в пояс. — Погода тихая. Бури в ближайшие дни не будет. До Кипра доплывем быстро — и не заметишь. 

– Будет буря… будет.. — покачал головой Лука и приложил ладонь к сердцу. — Тысячу лет пройдет… Тысячи стадий отсюда… В далекой Гиперборее…

 

Андрей, оглушенный ударами о борт и потоками воды, с трудом пришел в себя. Склонился над ним смуглый белобородый лик и вернул к жизни.

– Поднимись, дитя мое. Утихла буря.

Старец произнес это на чужом языке, но понял его Андрей. И прохрипел:

– Где мы?..

– К берегу идем. — Старец приподнял Андрея и прислонил к обломку мачты. — Не бойся. Ветер сам донесет до берега.

Мокрая одежда облепляла тело и сковывала холодом. Но старец обнял за плечи, и озноб утих.

– До берега тебя доведу. Не тревожься — не оставлю… — тихо повторил старец. — Посмотреть бы мне с тобой на град великий, что на этой земле поднимется…

Андрей, тяжко дыша, глядел во все глаза. А старец глядел в туманную даль, где рассеивались тучи и просыпался рассвет:

– Город среди вод… белоколонный. И великаны будут держать его своды… И ангел спустится с небес, чтобы осенить его крестом… И Она, святая и любящая, с Богом-сыном во чреве своем, — Она протянет руки. И быть граду тому святым и жертвенным…

 

– Эй, монашек! Живой ты? Али не живой? — Старая крестьянка испуганно трясла Андрея.

Он со стоном поднял голову с травы. Недалеко от берега плескались обломки разбитой ладьи. 

А он был жив. И даже свита монашеская уж подсохла на плечах.

Только смотрел он в пространство светлыми прозрачными глазами и бормотал невнятно: “Иду… Иду за тобой… Дождись…”

 

Продолжение следует