Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.4. Вирус Петромихали гл.2
В комнате было темно. Но прибежал служка и поставил свечу на стол у окна. Отразилось пламя в оконном стекле и стало вдвое светлее.
Спать уже не хотелось. Хотелось думать о чем-то важном, недодуманном. Но и мысли исчезли. Вместо них опять те же досадные картины этого тягостного пути…
Они с Константином чуть не поссорились дорогой. Начали путь однокашниками, с восторгом узнавали друг в друге все тех же проказливых мальчишек. А к концу пути друзей уже не было. Был полномочный визирь великого падишаха Константин, повелевающий проводниками суровым взглядом и мановением руки. И был бестолковый никчемный Николаша, которого вельможа из милости взял с собой. Да что ж, в этих диких краях таковы законы: если ты не господин, значит, раб.
Но это было обидно. К тому же Константин отнесся к таланту своего однокашника скептически. Да, мол, смело пишешь, но не более того. К концу пути они, не единожды наговорив друг другу злых глупостей, совсем перестали разговаривать.
Вспомнив об этом, Гоголь даже застонал от стыда и тоски. Он вскочил с ложа и прошелся босиком по холодным половицам. Это помогло. Застывшие ноги вернули его в постель.
Надо, надо вспомнить все и крепко связать. Чтобы не растерялось…
Наконец добрались до Иерусалима и взглянули на него с Елеонской горы. Город поднимался вместе с горой будто на приподнятой доске. Малые дома казались большими. Выбеленные выступы на плоских крышах представлялись издали куполами и будто играли в ярком небе вместе с остриями минаретов.
На душе стало легче. Впереди было торжество.
И вот она литургия у Гроба Господня. Он один в алтаре. Перед ним священник. Позади дьякон. Слышен хор, призывающий народ на молитву. Голоса хора и говор прихожан совсем вдали, из других миров.
Какое несказанное удовольствие было в этом — один на один… с кем?
Благообразный священник впереди в своем скромном облачении. Дьякон где-то сзади. Какое блаженство быть огражденным от суеты!.. Какое блаженство в том, что он, известный литератор Гоголь… а может быть, неизвестный художник с длинными волосами и горящим взором — и все это величие момента для него. И пение хора где-то поодаль. И людской гомон совсем вдали. И все ради его молитвы…
А была ли она?
В этом наслаждении моментом литургия будто пронеслась мимо. Не успел опомниться, как оказалась перед ним Чаша, вынесенная из вертепа для приобщения его… недостойного…
В смятении осознавал он, что дарованная ему великая минута безвозвратно утрачена.
Кто? Кто стоял за спиной? Не видимый ему дьякон? Или это был… нос? Тот, что приснился ему однажды… И утром Гоголь, ошарашенный странным сном, сел за повесть о невероятных похождениях. Нос, похожий на верблюжий горб… Горб, разбивший ему нос…
Кто стоял за спиной?
Кто вечно стоит за спиной и сбивает с пути, заставляет спотыкаться и блуждать впотьмах?
Ты ли это, демон Петромихали?
Гоголь сел в кровати резким рывком. Голова кружилась с гулом и скрипом. Он сжал ладонями виски, медленно встал и снова прошелся по комнате, переводя дыхание. Прильнул к маленькому оконцу. Там в густой тьме плясали снежинки, бились в окно, как мотыльки, взмывали вверх. Глаза привыкли к темноте, и с каждой минутой все яснее проступало сквозь мглу лицо — незнакомое, мужское.
Было оно растерянным и печальным. На глазах очки с толстыми стеклами. Смутно угадывалась одежда, странная, не по сезону.
Гоголя это не удивило. Он с юных лет любил вглядываться в ночную тьму за окнами и угадывать в ночных тенях лица, фигуры, строения, то смешные, то страшные. Бывало, что угадывал он в этих тенях героев его будущих повестей.
Тот за окном был ни страшен, ни смешон. Гоголь назвал его Борисом за кротость взгляда. И еще пошарил глазом по темноте, не покажется ли и Глеб. Но Глеба не было.
– Ты, который за окном, Борис, что смотришь? Не боишься меня? Я ведь опасен, — усмехнулся Гоголь. — Моя вечная ирония уколет тебя острым носом, а глаза обожгут. Это так про меня друзья говорят. А уж враги…
Тот за окном молчал недвижно, только чуть дрогнули губы.
– Ты не верь! Так было, но это прошло. Я другой нынче, — Гоголь прильнул лбом к холодному стеклу. — Как думаешь, простится мне?.. Не вернуть последних лет жизни… Все отдал служению гордыне… Но Бог милостив. Он должен, должен простить. Он же искупил мою гордыню великим страданием. Должен, должен…
Человек в темноте сделал шаг навстречу …
Утром Гоголь, исповедавшись и причастившись, вышел из храма, медленно прошелся к странноприимному дому, обогнул его и нашел свое окно. За окном в комнате было темно, но там кто-то стоял. Гоголь шагнул, увязнув в сугробе, и протянул руку.
Продолжение следует