Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.4. Вирус Петромихали гл.3
Ранним рождественским утром они шли вдвоем через Дворцовую площадь к Неве. Зимний дворец казался невесомым в свете голубых прожекторов. Гоголь кивнул одобрительно: да, таким и увидел его простодушный кузнец Вакула.
И Нева порадовала. Колоннада Биржи и Ростральные колонны были увиты гирляндами голубых огней. Зарево стояло над крышами. Да-да. Вот то самое, им написанное. И дьявол зажигал огни Петербурга, и мосты ломались в своей арке, и мириады карет валились с этих мостов…
Ему хотелось рассказать об этом Борису, его верному спутнику в этих прогулках по новому Петербургу. Он обернулся, поднял нос-клюв из бобрового воротника, метнул быстрый взгляд из-под широкополой, вовсе не зимней шляпы. Борис улыбнулся и кивнул. Вспыхнули синие сполохи в стеклах его очков:
– Не так уж и изменился ваш Петербург, Николай Васильевич!
Мало говорит Борис, но ловит каждую мысль. Это приятно.
И в царский дворец любезно провел. Это тоже порадовало. Гоголю не пришлось там ни разу побывать, но ведь привел он туда кузнеца Вакулу. И ведь нигде не ошибся. Все так же сверкало и поражало воображение.
– Николай Васильевич. Я покажу вам картину, — проговорил неспешно Борис.
Что ж. Теперь литератору Гоголю спешить было некуда. Можно и картину посмотреть, чтобы сделать приятное этому ненавязчивому человеку.
Прошли немало залов с дивными картинами и всякими чудесами в стеклянных витринах. Одни залы были огромными, другие не шире последнего гоголевского жилища — и везде картины, везде чудеса.
– Вот, взгляните…
Змеилась на картине река, уходя к далеким холмам. Шла обычная городская жизнь не ее берегах, и с любопытством наблюдали за этой жизнью двое — старик со старухой.
А прямо перед зрителем сидела у подножия трона милая женщина, обнажив грудь, чтобы покормить новорожденного сына.
И застыл в незавершенном коленопреклонении мастер с серебряным стилом в руке, нанося рисунок на пергамент. Лицо его напряжено, взгляд цепок и тревожен. Как будто кто-то окликнул его, помешав создавать портрет молодой матери, и мастер вот-вот повернется к зрителям: что хотите вы? Не мешайте мне.
Стоящий рядом с ним Борис вздрогнул и поправил очки. Кто-то густо вздохнул за спиной Гоголя:
— Да, вот она. Трезини, Андрей Петрович, мне о ней, бывало, рассказывал. Такую я ее и воображал… И правда. Богородица здесь на Катю мою похожа. Я так и думал.
Голос был негромкий, но сразу заполнил собой весь зал. А может быть, и весь дворец.
Петр Великий, покойный император российский, был одет по-домашнему в темный потертый кафтанчик. Густые волосы серебрились на висках.
– Благодарствую, сударь, что показал мне эту диковину. Борисом звать тебя? Добро. Храни ее, картину эту, чтобы опять какой изверг не порезал… И тебя знаю, сочинитель российский, — вдруг взглянул Петр сверху на щуплого низенького Гоголя. — Забавные сказки складываешь. Жаль разминулись мы во временах. Во времена-то батюшки моего тебя бы за такие сказки… Уж очень много ты бесов разных насажал.
Петр сверкнул очами грозно, потом вдруг, шевельнув задорно усом, расхохотался, — да так, что гул пошел по галереям.
– Ничего, долгоносый! Я такие затейливые писания люблю. А нечистой силы не боюсь — это она меня боится, — и подмигнул шальным глазом.
Мирно посмеивался Петр с высоты своего царского роста, а Гоголь чувствовал себя неуютно и зябко. Как будто где-то рядом прятался Петромихали и осквернял пространство своим душным холодом. Где он? Не здесь ли, в соседней картине с множеством уродцев? Кто-то прячется там, в дупле огромного дерева за столом со свечой. Кто-то подписывает страшный договор о выгодной продаже своей души…
А вот с другой картины злой острый взгляд… Петромихали?..
Но неслышно подошел еще кто-то. Гоголь почуял его приближение по теплому лучу светлой радости. Явился он перед ними, хрупкий, с прозрачными светлыми глазами в монашьей скуфейке. И вот тогда повернул лицо художник на заветной картине, улыбнулся всей душой и шагнул прямо к ним.
Борис чуть не потерял очки и схватился за сердце. Петр весело хмыкнул и пожал могучими плечами. А художник в средневековой, карминной длиннополой одежде протянул руки к монаху:
— Брат мой… — и обнялись они крепко, будто после долгой разлуки.
И тогда седой старец, до сих пор стоявший за их спинами, невидимый и неслышимый, осенил их благословляющей рукой.
А рухнувшего на колени Бориса погладил по голове и положил в протянутые ладони крепкий блестящий желудь медового цвета…
Пропела простенькую мелодию не то птица, не то флейта…
Поднял Борис горящую голову с клавиатуры, поправил очки, съехавшие набок, рассмотрел внимательно пустой лист с бесконечным оооооооооо…..
Потом открыл новый файл, порадовался его белизне и нащелкал по клавиатуре:
… Жаркий день в Антиохии. Скучный день, похожий на все остальные.
Но отрок Лука, тихий и рассеянный… опустил в рыхлую землю своего сада желудь медового цвета…
Продолжение следует