Тени Серебряного века

Это стихотворение появилось в 1912 году в первом опубликованном сборнике Анны Ахматовой “Вечер”. А десять лет спустя стало культовым для всей российской эмиграции, выросшей в традициях Серебряного века с копиями картин прерафаэлитов и Арнольда Бёклина в каждом уважающем себя доме. Да и тогда, в 1912 году, оно принесло двадцатилетней поэтессе раннюю славу. Она тут же была радостно приняла в стан акмеистов, тем более, что в 1910 году она, наконец, стала женой идейного вождя Николая Гумилева.

Стих написан дактилем, размером чужеродным, “обрусевшим” только в поэзии Николая Некрасова. Возможно, поэтому он придает стиху несколько отстраненный, слегка стилизованный оттенок иной культуры. Если трехстопный дактиль ярок и праздничен, то длинный, четырехстопный оставляет своим трехдольным, вальсовым ритмом ощущение медитативности.

Непостижимое в этом стихе начинается с первой строки. “Слава тебе, безысходная боль!” Практически невозможно объяснить, почему слава! И эта необъяснимость,  сломанность разумного сразу окрашивает дальнейшее в какой-то болезненный оттенок.

Поразительна раздробленность этого стиха — будто первая же срока разбила его на осколки.

Стих построен на двустишиях. Этот редкий для литературы вид строфики, более характерный для фольклора уже сам по себе дробит ткань стиха своей жесткой смежной рифмовкой, разбивает его на отдельные кирпичики. 

А у этого стиха Анны Ахматовой и другая особенность. Он весь построен на мужских рифмах с ударными окончаниями. Таким образом, ударное окончание каждой строки в строфе сталкивается с ударным началом новой строки —  дробит стих и в пределах строфы.

Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Но дробится стих даже и в сроке — односложными словами, формирующими акценты на метрически неударных слогах. 

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

Тягостно-назойливо кружится дактиль, и эта рассыпанная на осколки ткань стиха выглядит как отдельные, возникающие в заторможенном сознании картины. И эти картины то мистические-ирреальные, то натужно-реалистичные.

Вечер осенний был душен и ал. Этот вечер душен, хотя не должно быть осенью в сезон охоты душных вечеров. Душит другое. И алый цвет этого вечера не просто закатное солнце — это образ крови и смерти. И в одной строфе с этой мистической картиной возвращение мужа и его спокойная, читаем, равнодушная речь.

Эта речь нарочито разговорна, прохладно-доброжелательна. Муж говорит о событии, которое само по себе занятно, но его нисколько не задевает. Он равнодушен и к смерти, и к королеве.

А мы воспринимаем эту ситуацию через душу героини — от ее лица идет повествование. Королеву жаль. Но она может горевать у всех на глазах, даже седой от горя имеет право стать.

А у героини такого права нет. Она может только молча, сквозь это бесконечное кружение дактиля, воспринимать эти разрозненные куски жизни.

Единственное, что ей еще доступно, поглядеть в серые глаза дочки. И то, что для этого она свою дочь разбудила, говорит о страшном отчаянии. Мир разрушен. Расколот на куски.