Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.4. Вирус Петромихали гл.4

Понедельник Страстной Седмицы закончился поздно. Занятия по катехизации, которые с недавних пор посещал Борис, теперь проходили уже два раза в неделю, вместо одного. Стало трудно совмещать с работой в службе безопасности Эрмитажа — сутки через трое. Теперь часто суточное дежурство приходилось на день занятий, а пропускать было нельзя.

Вот и теперь к следующему разу придется что-то придумывать. Отпроситься с работы на завтра по какой-то новой уважительной причине? Или придумать уважительную причину прогула для катехизатора?

Борис на прощание заглянул в опустевший храм. Пустота церковного зала была живой, в ней еще жили дневные мысли прихожан. Сейчас, когда ничто не отвлекает, легко было увидеть себя в далеких веках. Этот собор-то возведен по византийскому рецепту — и внешне, и внутренне. Может быть, и тогда была традиция после вечерни обучать новообращенных постижению катехизиса.

Как это было?

 

Зал другой. Очень большой. Шести… нет, восьмиугольный, как в раннехристианском храме святого Вавилы в Антиохии. Это IV век от рождества Христова.

В зале люди — катехумены. Мужчины в длинных хитонах справа. Женщины в длинных, с головы до ног, накидках — слева. Рядом с ними стоят их наставники.

У алтаря трое священников. Средний из этих троих небольшого роста. На его рясе крест вышит серебряными нитями. Он худ, лет сорока. Несомненно он здесь главный. Но что-то странное тревожит в его облике. Может быть, огромные горячие глаза? Такие бывают у тех, кто терпит муку…

Тот священник, что справа, гораздо внушительнее: высок, толст, седобород. Да и крест на его груди выглядит роскошнее — вышит цветными нитями.

Но все же главный из троих в центре. Только лицо почему-то не рассмотреть. Что-то мешает…

Нет! Это не реальное бытие. Это картина. Но картина до дрожи реалистичная. Посреди, как раз по фигуре этого невысокого человека, по самой его груди как будто проходит трещина. Ее попытались замазать, как могли, но осталась полоса искажения.

 

“Нет, это невозможно, — сказал себе Борис. — Эту картину придумал я сам. И шва там быть не может”. Он попытался убрать “шов” усилием воли и, кажется, получилось. Но вдруг начало расплываться, мутнеть и двоиться все изображение целиком.  Теперь возникло ощущение, что он смотрит глазами двоих людей. Разных. Чужих. И не слить воедино эти взгляды.

Еще усилие воли — совместилось изображение. И трещина вернулась. Но появилось новое: что-то странное в расположении фигур. Слишком правильное, даже нарочитое. И в одухотворенном лице высокого полного пресвитера определенно что-то нарочитое.

 

Все вдруг ожило, пришло в движение, и пресвитер возгласил глубоким басом:

“Катехумен — это овца без клейма, заброшенный постоялый двор, гостиница без дверей, открытая для всех без разбора, притон разбойников, логовище диких зверей, обитель демонов… И мы, назидающие вас, укрепляем слабые и ненадежные стены постоялого двора”…

Проникновенную речь пресвитера слушал молодой мирянин, катехумен Анастасий и трепетал от ужаса, осознавая себя притоном разбойников и обителью демонов. Но рядом стоял его наставник Евстафий и кивал ему ободряюще — я рядом, я с тобой. 

– Подойди ко мне, брат наш Евстафий, — произнес пресвитер, величественно покачивая головой. Наставник сделал шаг вперед и благоговейно склонился.

– Назови мне имя твоего катехумена, Евстафий.

– Анастасий имя ему.

Услышав свое имя среди священных стен, Анастасий покачнулся. В глазах его темнело, шум стоял в ушах.

– Поведай нам, Евстафий, о своем катехумене.

Евстафий повернулся к собравшимся, низко поклонился всем и, старательно припоминая заученное, проговорил:
– Братия и сестры. О катехумене Анастасии скажу вам слово. Его родители всем вам известны и всеми уважаемы. Отец его, Диомид, камнерез. Помните, как строили мы этот храм? А Диомид украшал его стены резными узорами.

Миряне одобрительно зашептались и закивали головами.

– Мать катехумена, Евдоксия, добра и благочестива. Растила детей своих во Христе. И вот уж третий сын ее перед нами. 

Вновь одобрительный шепот пронесся по храму.

– Брат наш Евстафий, поведай нам о жизни катехумена Анастасия.

Анастасий, побледнев, низко опустил голову, а Евстафий, напротив, расправил плечи и кашлянул, готовясь к длинной речи.

– Катехумена Анстасия знаю еще отроком. Был боек и шаловлив. Но ведь это не беда, все такие были… Но сердцем добрый, зря никого не обижал… Родителей слушал… Только вот камнерезному делу у отца учиться не хотел. Тот его с собой к храму водил, чтобы смотрел, как надо работать, а парнишка, глядь, и сбежит. К богомазу… — Евстафий поймал строгий взгляд пресвитера и смешался. — Ну, который образа красками пишет… К нему сбегал. Отец его, конечно, лозой стегал, но мало, должно быть…

Пресвитер нетерпеливо прервал его:

– Не о  том речь ведешь! Расскажи-ка нам, каков он был в учении у тебя.

– Старателен! Старателен! — заторопился Евстафий. — Все назубок выучивал. Спросите у него, что хотите, все ответит. Все молитвы прочитает и так-то душевно. Я сам заслушиваюсь. 

– Пошло ли душе его на пользу учение?

– Пошло, как же! — обрадованно возгласил Евстафий. — И за девицами бегать перестал, и вино хмельное в рот не берет, и скверных слов от него не слышно.  Тихий теперь да разумный. Все за работой. Образа пишет благолепные!.. Все  знают, правду говорю…

Пресвитер благосклонно кивнул поручителю и обратил лицо к трепещущему Анастасию:
– Ответь, катехумен Анастасий, господу нашему Иисусу и нам грешным, искренен ли ты в своем желании войти в лоно церкви и признать над собой власть Христову?

– Искренен я… — хрипло откликнулся Анастасий.

 

– Искренен я… — эхом отозвался Борис.

И заискрило в глазах от накатившихся слез. А когда спала зыбкая обжигающая пелена, то исчез грубый шов на картине. Протянул руки к Борису тот, что стоял посреди, с огромными горящими глазами на худом лице… 

– Брат мой! Имя твое отныне занесено в книгу церковную, как заносят ангелы имена в бесконечный свиток переписи Града Небесного! И как поименованные в списке земном подчиняются воле императора, так и записанные в книгу церковную отдают себя под власть Христа. А имя поручителя твоего записано в церковной книге рядом с твоим именем — он  отныне навек проводник твой в церковном граде.

Сладостный вздох и шепот пронесся по храму: “Слово святое… Иоанн Златые Уста”…

Стояли они рядом плечом к плечу, художник Анастасий и брат его Борис. А антиохийский седобородый и полный старец-епископ с большим вышитым крестом на груди положил Евангелие на склоненные головы двух братьев со словами: «Никто не может обманом войти в Царство Небесное, ибо оно дается лишь тем, кто любит его всем сердцем. Готов к просвещению».

 

Продолжение следует