Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.4. Вирус Петромихали гл.4

Пролились с небес густые тяжелые потоки людских скорбей и застыли на сводчатых стенах. Вот минута — пронесется по миру гул нового Слова, и оживут потоки, поползут из пещеры к свету, змеясь бесконечным “S”. Холодный полумрак. Застыло время в Антиохии с тех пор, как покинул ее апостол Лука.

Нет. Это не Антиохия. Это Антакья. И не город турецкий, а маленькое кафе “Антакья” на улице Герцена, еще не возвратившей себе историческое название “Большой Морской”. А за столиком кафе у стены из старательно неотесанного камня сидит сотрудник службы охраны Эрмитажа Борис и, прихлебывая кофе, смотрит на дождевые потоки на запотевшем оконном стекле. Сквозь потоки сводом древней пещеры нависает арка Главного Штаба. 

Откуда взялся в романе этот катехумен, иконописец Анастасий? Зачем он появился? И главное, почему понадобилось епископу с вышитым крестом на груди благословить их обоих возложением Евангелия на обе главы? Что хотел сказать этим седобородый епископ? Что хотел увидеть Анастасий своим растерянным взглядом из-под черных бровей? И наконец, зачем все это увидел он, Борис?

И так не вовремя увидел, что чуть не провалил собеседование по переводу на новый этап катехизации. Неизвестно, что подумал о нем священник катехизатор, возможно, усомнился в его, Бориса, адекватности. Но тут подоспел поручитель, молвил доброе слово в защиту своего катехумена, и желанная пометка в журнале была сделана.

Кто он, Анастасий? Может быть, он ученик апостола Луки? Нет. Это же IV век. Триста лет спустя…

Что же все-таки он будет делать  в романе?

 

– Присядем здесь, брат, — ответил ему Анастасий и улыбнулся черными глазами. – Покажу тебе мое дерево.

И они присели на горячие валуны у берега  Оронта, где трава меж камней свежа и упруга. Анастасий подобрал полы бурого хитона верблюжьей шерсти, чтобы Борису удобнее сиделось.

– Смотри, брат! — И Анастасий раскрыл сжатый кулак. На ладони его лежал крупный желудь в шершавой шапочке с хвостиком. Так гладки были его золотистые бока, что солнечный зайчик скакнул по лицу Анастасия и брызнул искрой в глазах.

– Прими, живительный Оронт, дитя на воспитание, — с этими словами Анастасий, склонившись, погрузил желудь в густой береговой ил.

Стояла тишина. Шептали что-то бурые волны Оронта и вдалеке пела флейта неведомой птицы. Молчали оба брата во Христе, не сводя глаз с сырого холмика, на котором так ясен был оттиск ладони Анастасия.

И вот задрожал, расползся прибрежный ил. Раздвигая комья, потянулся острием  к небу зеленый росток. С каждой минутой он становился все выше и крепче. Вот уже развернулись в разные стороны три нежно-зеленых листика с волнистыми краями. Дуб. Маленький дубок. Нет, уже не маленький…

Земля трепетала под их ногами, братья вскочили с валунов и отбежали подальше. Уже не слышна была птичья флейта — только гул далекого колокола. Пришли в движение огромные камни на берегу — рос дуб в вверх и вширь, выбрасывая крепкие ветви.

– Ты видишь?.. Ты видишь?.. Это же он, дуб мамврийский… С иконы… — Борис захлебывался радостными слезами, теряя очки.

Анастасий давно уже шептал молитвы, благоговейно сложив руки и, казалось, ничего больше не видел и не слышал.

Борис потряс его за крепкое плечо:

– Анастасий!.. Услышь меня!… Это “древо жизни”… Я видел его в Новом Иерусалиме. Мы были там с отцом…

Как же хотелось взмыть птицей туда, где разворачивались все новые ветви, подпирая небосвод!

– Смотри же ты, Анастасий!.. Вот выгнулась ветвь, вот другая. Они рисуют нам S, линию красоты!.. Я знал, я догадывался…

– Зачем?.. — вдруг тихо отозвался Анастасий.

– Ну как… — растерялся Борис. Неожиданный вопрос будто воздвиг преграду между братьями. И холодно стало.

– Ну как… Посмотри, видишь, тянется ветвь, описывает дугу. И вдруг в некоей точке бифуркации она останавливает движение и … разворачивается в обратную сторону, в новую дугу… А иначе она двигалась бы просто по кругу…

– Би…фур…кации… — негромко повторил Анастасий. Лоб его страдальчески сморщился.

Борис судорожно подбирал слова, чтобы объяснить, что такое бифуркация. Но Анастасий вдруг тихо заговорил:

– Линия красоты?… Это же линия боли. Все разрушено и никогда уже не будет прежним… Больно ломать свой путь и искать другой… В обратную сторону… А туда не вернуться…  Любая тварь Божия потоком крови истекает…

Анастасий не договорил, закрыв лицо руками.

Желтели и осыпались листья дуба…

 

Борис вышел во внутренний дворик Эрмитажа вместе с техничкой. Ей что-то необходимо было забрать в подсобке двора.

– Да что ж здесь убрано-то плохо! — заворчала она, роясь на стеллажах. — От меня требуют, а сами… У самих уж трава на дворе выросла…

В самом деле, у самой стены, рядом с дверью подсобки что-то зеленело.

Проводив техничку и заперев все входы и выходы, Борис вернулся во двор к этой зелени у стены. Крепенький стебелек с тремя зелеными резными листиками. Дубок…

Борис присел на корточки и долго разглядывал его, трогал пальцем листья и не верил глазам. Как он сумел здесь прорасти? Откуда взялся? Желудь сюда ветром не занесет. А кто?

И вдруг вспомнился Олежка, игра в пятнашки на этом самом дворе, еще какая-то веселая беготня и потом цоканье рассыпающихся желудей.

Ты ли это, Олежкин желудь?

Листика всего три. И ствол еще тонюсенький, но царственная стать налицо. Рожден, чтобы возвышаться, укрывать кроной маленький беззащитный мир. И встречать гулом жесткой листвы трех усталых путников…

Угораздило же тебя… Как несправедлива судьба — погибнуть в этом каменном мире, где живут только ушедшие столетия. Заглохнет маленький дуб — и не придут под сень его три усталых путника… Не родится сын у Авраама с Саррой… Остановится история…

Борис поднялся на ноги и в волнении оглянулся. Никого. Совета никто не даст. Но надо спасать… свою судьбу.

В подсобке нашлась забытая кем-то початая пластиковая бутылка с водой. Борис оглянулся в поисках еще чего-нибудь полезного. Но не нашлось. Пришлось спасать дуб вручную.

Это оказалось непросто. Корень уже успел вырасти таким длинным и крепким, что пришлось разламывать края асфальта и осторожно вызволять дерево из каменного плена. Исцарапав в кровь пальцы, засадив под ногти кучи песка, пыли и мелких камней, Борис все же нащупал концы корешков, потянул с опаской. Было стойкое ощущение, что сейчас вместе с корнями вырвется на свободу какой-нибудь блудливый эрмитажный дух.

И вот дубок в ладонях, величественный и беззащитный, как павший воин.

“Подожди… потерпи… все будет хорошо… обещаю…” — бормотал Борис, пытаясь просунуть корень в бутылку с водой. Корень был кустистый — в горлышко не лез. Пришлось вытащить из кармана упаковку бумажных носовых платков, смочить их, все сразу, водой из бутылки, закутать корешки и отнести дубок на свой пост, бегом, пытаясь не оставлять грязных капель на эрмитажном паркете.

А в свой ближайший выходной Борис съездил к тем озерам, где стоял дом его разрушенного мира. Вот бы там посадить дуб. Чтобы все вернулось… Где посадить дубок так, чтобы его не затоптали, чтобы не сломало ветром и снегом, чтобы не выдрали его, как сорную траву?

Вон та церковь, на которую он тогда залюбовался,  с луковичным куполом, который так хотелось усыпать звездочками. Шел с Катей искать новую дачу и засмотрелся, а Катя ждала и сердилась.

Борис заглянул за ограду, осенил себя крестом и поклонился мимо проходившему священнику:

– А можно я здесь у вас дубок посажу?

Молодой румяный священник удивленно оглянулся:

– Покажи…

Посмотрел на несчастного, завернутого в мокрые тряпки, с поникшими листьями и жалобно растопыренными корешками.

– Пойдем посмотрим, где посадить.

 

И, пройдя точку бифуркации,  обрел новую жизнь маленький дуб.

Продолжение следует