Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.4

Они стояли молча у электрощита и глядели друг на друга. Электрик медленно протянул руку и опять надавил на тумблер. Все напряженно смотрели на его палец. Тумблер с легким щелчком отскочил в прежнее положение. 

Помолчали. Наконец сотрудник милиции печально вздохнул и бросил:
– Пошли…

Случилось то, чему объяснения не было. Ночью в раскопе Зимнего дворца Петра I под Эрмитажным театром включился свет. Включился за всеми запертыми на замки и скрытыми от посторонних глаз служебными входами.  И выключить его на электрощите не получалось. Вызвали всех: службу охраны в лице Бориса, милицию, пожарных, электриков. Теперь оставалось одно — идти в раскоп, открывая по пути все запертые двери. И Борис двинулся во главе делегации с ключами наперевес.

Осветилось фонариками мертвое пространство, обтянутое черной тканью. В полной тишине гулкими казались шаги по старым каменным плитам. За поворотом стена портретной. Из окон свет.  Борис повернул в ключ в последнем замке. Вошли и замерли.

В зале с портретами семейства Петра зияло пустое место на стене. Портрет молодого Петра лежал на полу в треснувшей раме.

На следующий день все участники этого похода получили распоряжение не разглашать информацию об этом загадочном инциденте.

 

Деревянный двухэтажный зимний дворец горел огнями. Казалось, стены качались от громкой музыки, говора, смеха, топота танцующих. В окнах мелькали личины — эфиопы, турки, невесть какие носатые страхолюдины, все как полагается. Удался карнавал. 

Петр посматривал в окна снизу, с берега Невы, — вышел, чтобы отдышаться, уж больно спертый был в зале воздух, народу набилось-то. Нет уж, перестраивать домишко надо, перестраивать — может, в том же любимом голландском вкусе, а может, по-новому. 

В голове шумело от выпитых вин, все плыло перед глазами. “Старею”, — подумалось царю, — пятый десяток разменял.  Нет той крепости былой. А стареть нельзя — дел много!”

Легкие шаги за спиной. Мелькнуло красное домино. Кто-то в черной маске, надвинув на глаза широкополую шляпу, прошмыгнул мимо. Кто такой? Почему спешит и прячется?

– Стой! Куда бежишь, сударь, с моего карнавала?

Сударь в красном домино испуганно оглянулся, и Петр цепким глазом отметил знакомый профиль под маской. Леблон? Или показалось?

Подняв пыль, пронеслась по берегу карета. Сударь под маской вскочил чуть не на ходу, задернул шторку — и след простыл.

Петр взбешенно топнул. Каблук увяз в песке.

Этот французский щеголь явился в Петербург два года назад — паричок кудрявый, кафтан с иголочки, пахнущий мускусом. Глянул с усмешечкой на великого царя в замызганных ботфортах и раскланялся, помахав нарядной шляпой. Цветисто расписал он свои таланты и тех вельмож, кои остались довольны его творениями.

– Большие деньги платили? — глянул на него Петр с высоты своего роста. — Ладно. Если потрафишь — не обижу.

Спустя несколько месяцев гордо развернул Леблон перед ним план будущего града Санкт-Питербурха и образцовый чертеж дома для знатного люда.

Питербурх, обнесенный стеной, был на плане вроде как яичком пасхальным в кружевной салфеточке. И весь-то гладенький, покрытый сеткой прямых улиц и звездчатых площадей. Архитектор с надменной улыбкой растолковывал царю-варвару всю красоту и изысканность плана.
– Вот только река Нева так легла неудачно, совсем неуместна здесь эта река, — сетовал Леблон по-французски.

Петр раздраженно дымил трубкой и молчал.

Но сейчас, глядя вслед карете, увозящей сударя в красном домино, Петр закипал гневом.  Ишь ты, расхвалился — курс архитектуры написал. Это во франциях можно такие города в салфеточках сочинять да такие дома с громадными окнами и узкими шпанцами меж ними. А у нас ветрище с моря дунет, да еще морозцем прихватит — и дров не достанет такой дом протопить! 

В ярости хлопнул раза два тростью по земле. Вот так бы по спине красавца отходить. Надо, надо в Стрельну сплавать да посмотреть, как идут у этого Леблона фонтанные работы. 

    Широкими шагами пустился вдоль топкого илистого невского берега, увязая каблуками. На ходу махнул длинной рукой карбасу, который неподалеку собирался отчалить.

С суденышка, нагруженного рыбой, отвесили царю низкий поклон двое в мокрых вонючих робах, усыпанных чешуей.

Петр, прошлепав шага два по щиколку в воде,  легко взлетел на борт и отметил про себя: “Нет, не стар еще. Не питайте напрасных надежд, судари в красных домино”. 

Бросил сердито:
– В Стрельну пойдем!..

Рыбаки, поминутно оборачиваясь, оттолкнулись от берега, потянули на себя заросший илом однозубый якорь, и карбас качнулся. Брызнуло в глаза темно-золотое закатное солнце.

Высек Петр кресальцем искру, затеплил табачную трубочку-голландку и задымил в небеса. Дымная пелена размыла солнечный свет, и почудился белокаменный город на другом берегу. Колонны, в облака упираются…

А может, не просто колонны, а беломраморные бабы в древних одеждах, кариатиды. Видел таких на гравюрах в Амстердаме. Нет. Пусть лучше мужики этот небосвод несут, мощные, плечистые. Сударыням такую тяготу не удержать.

Надо Андрею Петровичу рассказать о такой задумке, архитектору Трезини, пусть поразмышляет.

Вот с кем дела-то делать сподручно. Все с полуслова понимает, во все мелочи входит, все своими руками потрогает, все своими ногами обойдет. И не мешает ему ни Нева-река, ни топкие болота Васильевского острова.

Сделав шаг по грязной, заросшей пластами чешуи, палубе, Петр чуть не споткнулся о ржавый якорь. Простецкий якорь, однозубый. Этим рыбакам дорогие якоря не по карману. Старенькая карбаса — это не красавец-фрегат в Адмиралтейской верфи. А якоря нынче льют — глаз не оторвать. Четырехлапые, крепкие, стройные. С таким якорем хоть в какие заморские страны идти без опаски.

Взять и махнуть в Голландию, в Саардам-городок. Вдруг жив еще тот мастер, который Петра мастерству учил — когда ругал, когда и похваливал.

Начал Петр с кораблей, а теперь целый град возводит на морском берегу. И на гербе Санкт-Питербурха непременно должен быть якорь. Два якоря наперекрест! Как на гербе святого града Ватикана ключи — золотой и серебряный. Ватикан ключами царствие небесное открывает, а мы якорями земли заморские.

Но про герб можно и после подумать, когда встанет этот город на берегах.

Вот так, забыв о своих гостях карнавальных и на закатных волнах попыхивая трубочкой, мечтал Петр, и утихал его гнев. Лечит душу невская волна. Бог с ним, с Леблоном. Не так уж и плох его план подворья Александро-Невской лавры на невском берегу острова Васильевского.

Но возвращаться во дворец к гостям не хотелось. Пусть веселятся. Им не до хозяина. Махнул рыбакам:
– Поворачивай! На острова пойдем, порыбачите там.

Лодка развернулась, поймала попутный ветер, вошла в широкий рукав и запетляла по узким протокам. Рыбаки радостно рулили. Не всякий день такая удача — на островах порыбалить с государем. Все острова-то раздарены князьям да графьям. Если попадешься, прогонят, да еще и улов со всей лодкой могут отнять. Жаловаться некому. А с самим Петром Алексеичем попробуй-ка прогони! 

Петр глядел на проплывающие кудрявые берега, дымил трубочкой, и с каждой минутой становилось ему веселее. Сколько места здесь! Сколько всего построить еще можно, каких дворцов возвести, каких верфей заложить! От удовольствия качнул ногой ржавый однозубый якоришко — такие ли якоря будем отливать! Из-под зуба выкатился разбухший, треснувший желудь. Из почерневшей трещины язычком зеленого пламени выбирался крепкий росток.

– Ишь ты! — сказал ему Петр. Наклонился и поднял. 

– Где идем? — крикнул рыбакам.
– Мишкин остров, батюшка.
– Причаливай!

Чей у нас Мишкин остров, Мистулансаари? Кому-то подарил ведь… Шафирову, точно. А вот и сделаем презент Петру Павлычу. Пусть вырастет здесь дуб среди елей, берез да крушин. Посмотрит барон Шафиров, удивится — откуда взялся такой богатырь.

Хотя говорил кто-то, что продал барон царский подарок Павлушке Ягужинскому. Ах он!.. Да и ладно. Зачем барону этот клочок леса среди реки? А Павлушка, озорник, будет здесь галантные охоты устраивать для иноземных гостей. Или хоть уток постреляет. Пусть…

И Петр, бодро выскочив на топкий берег, пробрался в лес, выбрал местечко повыше и посуше и бережно опустил желудь в землю.

… Чтобы триста лет спустя экскурсовод водил любознательных посетителей по Елагиному острову и удивлял:
– А этот дуб… Нет, ближе нельзя подойти. Смотрите отсюда… Это дуб предположительно посажен здесь самим Петром Первым.

Продолжение следует