Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.5

Закончена очередная ночная вахта. Пора возвращаться домой, в пустую квартиру, где до сих пор живут письменный стол отца и мамин диванчик. Когда-то Борис, спасаясь от воспоминаний, хотел обновить все, выбросить старое, как учат нынешние мудрецы. Выбросил много, но письменный стол отца был очень удобным, а диванчик очень уютным. На нем сразу клонило в сон. Зачем тогда кровать? 

Он медленно шел по любимой Романовской галерее. В полутьме смотрели на него со стен самые именитые из царской династии, успевшие хоть недолго, но посидеть на троне. А другие портреты, когда-то жившие в этих покоях, отправили в Русский музей и Михайловский замок. Нет портрета двух шаловливых девчонок Анны Петровны и Елизаветы Петровны, работы Луи Каравака. Нет круглощекого бутуза, маленького Петра Петровича, умершего в двухлетнем возрасте. Нет маленькой печальной красавицы Наталии Петровны, тоже умершей на девятом году. А остальные дети Петра умирали, не пережив младенчества. 

Страшно, должно быть, хоронить детей… Или может быть, страшнее не иметь их?..

Вот таких, которые хватают тебя, сонного, за нос липкими пальчиками, пахнущими карамелькой. Которые вываливают на твою подушку живых улиток в домиках. Ровно десять — посчитай!

Захотелось спасения от этих дум, и поезд метро помчал его на восток, к Александро-Невской лавре.

В Храме Духовной Академии Борис бывал и раньше. Тянуло в эти аскетичные стены. Ничего лишнего. Много света. Иконы по стенам. Алтарь. Не светлица, а рабочий кабинет, операционная, где творится великое таинство превращения человеческой суетной личности в слугу Божьего.

Обедню уже отслужили. Было пусто и тихо. Никто не мешал. Борис ставил свечи, читал молитвы перед каждой иконой, оттягивая момент самой важной встречи. Он готовился к ней, обнажая душу, чтобы разом отсечь то, что там наболело.

Он перебирал в памяти все счастливые минуты, все мгновения, когда ощущал себя любимым и нужным. Так хотелось удержать их в горсти, чтобы приложить к воспаленным ранам, взывающим: “Почему? За что?”

Как могло случиться так, что он опять остался один? Где тот дуб мамврийский, в ветвях которого уже шелестел звонко его, Бориса, единственный мир?

Так переходил он от иконы к иконе, растравляя свои раны, все оттягивая и оттягивая миг Встречи. Он знал, что в этот миг все изменился.

И вот Она простерла руки над ним. Просиял нимб над темным покрывалом главы Ее. Улыбнулись пронзительные глаза и повторил эту улыбку святой младенец в овальном ее чреве.

Царь затеплил свечу и медленно осенил себя крестом. Стоящий позади Трезини благоговейно сложил ладони.

– Это, Андрей Петрович, моя сокровенная. Отцовская, Алексея Михайловича. Хранит она меня. “Знамение” это.
– О? Зна-ме-ние? Чи-то ест?
– Знак свыше. Явление святое… как сказать-то тебе…
– Йа-вле-ние? Да-да-да… То, что йа-вилос… Так?
– Явилась Пресвятая Богородица апостолу Луке с младенцем Иисусом во чреве. Вот он образ ее и запечатлел, — негромко и неспешно проговаривал Петр, будто думая вслух.

Трезини удивленно рассматривал икону. Лицо Богородицы не отвечало европейским канонам красоты, но трудно было оторвать взор. Таинственен был свет этих огромных ярких глаз. Таинственен, как у всех русских. Не угадать, что сделают они минуту спустя.

Вскинула она руки то ли в удивлении, то ли желая обнять каждого. На лице нет улыбки, оно сосредоточено в тревоге за каждое дитя в этом мире.  И текут-перетекают друг в друга овалы нимбов, ликов, плеч… Архитектор Трезини  млел от наслаждения этой живой, дышащей любовью.

 

 А Петр все думал вслух, лаская взглядом икону:

– Похоронили мы третьего дня маленького нашего… наследника… Петра Петровича… Не знаю, дождаться ли мне теперь сына от Катерины. Все умирают крохотными… Алексея простить мне не могут…

Помолчал немного, голову опустив. Потом повернул голову к собеседнику:

– Хотел я этим образом наследника благословить. Ну не судьба, значит… А вот Лизетку, младшенькую, благословлю на царство. Анетка хоть умнее, но… Лизетку на престол посажу. Бойкая. В меня пошла.

Обернулся, бросил на Трезини быстрый взгляд и встопорщил короткие усы:

– Знаю! Мои попы заупрямятся. Незаконная, скажут. До брака родилась. Ничего, проглотят, фарисеи!

Сделал шаг к иконе, крепко прижался лбом и застыл в молчании. Вдруг отпрянул, развернулся и шагнул к Трезини. Блестя влажными глазами, спросил твердо:

– Как бы образ этот, “Знамение”, гербом Питербурхским сделать? Что скажешь?
– Как возможно это? — осторожно осведомился Трезини. — Там якор, ви говориль? Дуа якор?
– Вот у тебя и спрашиваю, Андрей Петрович! Как это возможно, чтобы и два якоря, и “знамение”? Может, чего придумаешь? — и приобняв Трезини тяжелой рукой, повел к дверям. 

Крикнул по пути:
– Катюша, распорядись вина и закусок!

Пригубив вина из бокальчика на длинной прозрачной ножке, Трезини пустился развлекать печального государя рассказами о своих странствиях по Европе:
– Голанда… О, да. Приятна страна. Маленки города, городичики…

Добродушно мигая и по-свойски наклоняясь к Петру, Трезини рассказал о картине, которую случилось ему увидеть в одном богатом голландском доме. Этот самый сюжет: апостол Лука рисует Мадонну. Но дитя не во чреве — нет! Как это возможно! Так нигде не пишут Мадонну.

Быстрые руки Трезини витают в воздухе, изображая удивительный изгиб фигуры Луки, как будто зависшего над полом. Тяжелые складки покрывала Мадонны застыли в причудливых волнах у ступеней трона. А за балконной оградой — летит, летит рука, вырисовывает —  изгибами уходит вдаль река. Делит она неведомый средневековый город надвое. Рука летит вправо — там Лука с кусочком пергамента и серебряным стилом, да еще каморка с решетчатым окном, да еще бык откуда-то взялся. Земная, любимая в мелочах европейская жизнь, хоть и воспарил Лука над нею, взявшись за стило.

Рука летит влево — трон царский, с которого спустилась Мадонна, чтобы покормить новорожденного. Там восточное величие духа, там отрешение от материи. И сказочен город на берегу — как сон светлый.

Вот она, святая встреча: Лука воспарил над земным, Мадонна спустилась с небесного.

Замолк Трезини, переводя дыхание. Даже прослезился. Екатерина за спиной Петра выглянула из темноты полураскрытой двери, постояла и исчезла.

Петр выслушал внимательно. Наконец, отрывисто спросил:

– Что за город голландский? Как хозяина звать? Гонца к нему отправлю. Нужна мне такая картина.
– О-о-о! — руки Трезини опять взвились к небу. — Нет! Никак! Козяин продаль — мне писали. Кому-то в Испанья.
– Вон как! — опечалился Петр. — Посмотреть бы… Говоришь, река извивается к небу? Город пополам делит? Вот и Нева наша… Извивается — и в море. А там и к небу…

Он усмехнулся, представив себе эту картину с Невой вместо неведомой реки. Справа, на болотах Васильевского острова, апостол Лука — мудрец великий. Пусть там и будет. Строятся там для всех мудрецов российских  двенадцать коллегий — мудрствуй на здоровье. А слева, на лесистых берегах острова Усадицы, откуда тянется на восток, к святой Лавре, Невская першпектива, сидит на пенечке Мадонна и младенца грудью кормит. И уходит река Нева туда, где сливается море с небесами.

Нет! Слишком в небесах пусто выходит. Не наши это небеса.

А встречает Неву-реку в небесах Знамение Богородицы. Распахнула она руки Неве навстречу. И возрадовался младенец Иисус во чреве ее.

Так. Треугольник получился. Правильная постройка. Крепкая.

И то, без Царицы Небесной никакой Лука даже линии простой не проведет. Сначала в небо глянь, благословение прими, а уж потом рисовать берись.

Петр давно уже думал все это вслух, позабыв о Трезини и глядя в окно на невские волны.

– А знаешь, Андрей Петрович, какие иконы чтили более всего в Новгороде в старые времена? “Знамение” и “Софию Премудрую”. Был тогда Новгород вольным, да пришлось покориться царю Ивану. А Санкт-Питербурх эту вольность в наследство получил. Стоял Новгород на западных землях, а православие сохранил — так и город наш новый на этой же границе рожден. И будет он по облику с Европой схож, а душу православную сбережет.

Неслышно прошла по комнате Екатерина в простом темном платье. Лицо бледное, глаза опухли от слез. Она молча забрала со стола опустевшую бутылку и поставила другую. Петр не глядя притянул ее к себе за локоть и возвысил голос:

– Мы, Андрей Петрович, построим царство новое, небывалое. Весь мир нам удивится. Соединим человека западного, этого Луку, который Мадонну живописует, с человеком, который молится Богородице в небесах. Запад с Востоком соединим! На границе встанем! В этом наше предназначение!..

Петр почти кричал, сверкая белками глаз. Екатерина тихо освободилась от его руки и исчезла за дверью, не замеченная супругом.

– И скипетр! Скипетр должен быть на гербе — знак Богоданной Власти! Чтобы навсегда поняли!..
– Но… Но… Нет… — лепетал Трезини, пытаясь вставить слово. — Нет!.. Ски-пе-тр — прямо… тверд… палка. Зна-мение — вода… волна… гладко… Никак нет… Ломает!..
– Да? — вдруг опомнился Петр. — Ломает, говоришь?

Он представил себе скипетр на иконе. Как будто трещина… Злая… оскольчатая. Пройдет эта трещина и посреди той придуманной картины, оторвав навсегда Луку от Марии.

Значит, немыслимо это соединение Востока с Западом с помощью державной власти? Сколько не замазывай эту трещину, будет она вечной кровоточащей раной.

Все на крови… Все на крови… Кругом предательство… Сын родной…

– Я антихрист?.. Я?.. — вдруг крикнул Петр, напугав притихшего Трезини. — Живота своего не щажу за них!.. Тяну-вытягиваю из болота византийского. А что в руках? Все тот же византийский скипетр…

А за спиной Петра в темном дверном проеме все так же стояла Екатерина, безмолвная, безучастная.

 

Продолжение следует