Александр Крейцер. Ольга Грибанова.

Дерево апостола Луки. гл.2

Стоял летний полдень. Жара просачивалась даже сквозь стены Эрмитажа. Борис пробирался сквозь толпу экскурсантов в Романовской галерее и уговаривал себя: “Тесно и жарко? Зато ты в культурной столице. Препарат “Персен” успокаивает быстро!”

Это рекламное заклинание вызвало из неведомых речных далей жутких чудовищ. 

Вот уже готов пристать к берегу старый корабль с опавшим парусом, населенный отвратительными существами. Уродец с крысиным хвостом в монашеском капюшоне держит в руке горшок с пылающими углями. Рядом воин в латах орудует кузнечными мехами — раздувает огонь. Толстяк в меховой шапке бюргера хлебает варево из тарелки. Чуть дальше плывет по реке сооружение, увенчанное рыцарским шлемом. Как муравьи облепили его копошащиеся черные существа. И вскипает все пространство отвратительными бурыми пузырями, как гнойниками, наполненными пороком.

Воины выходят из шатра неподалеку, воины готовятся к битве на дальних берегах. А совсем рядом в древесном дупле темные существа заключают страшный договор. И в ужасе забрался на дерево старец с фонарем.

Но, ускользнув от корабля чудовищ, благополучно выбрался из клокочущей воды великан с доброй улыбкой и вынес на протянутых руках скипетр. Четырехконечный крест на одном его конце, окованная металлом прозрачная сфера на другом конце.  Безмятежно улыбаясь, сидит на этой сфере младенец и благословляет своего спасителя. И не тревожат младенца ни висящие вокруг трупы, ни отрубленная голова на ветке дерева.

Борис стоял у картины Яна Мандейна “Пейзаж с легендой о святом Христофоре”, слушал бойкую речь экскурсовода о том, как в 1555 году в антверпенской мастерской Иеронимуса Коха мастер Мандейн перевел в гравюры фантасмагорические сцены босховского ада.  А слышал Борис другое.

 

– Кто ты, великан, и что делаешь на этих страшных берегах?

– Я служу Самому Великому в этом мире.

– Царю?

– Нет. Царь боится дьявола.

– Ты служишь дьяволу?

– Нет. Дьявол боится креста.

– Кому же служишь ты?

– Богу. Он повелел мне переносить путников через этот поток, где идет вечный бой темных сил. А помогает мне старый отшельник: светит фонарем во тьме, чтобы не сбился я с пути.

– А что за дитя с тобой рядом?

– Я едва донес его. Он тяжел, как целый мир, потому что он Христос, Сын Божий. Но я донес! Вот он улыбается и хлопает ладошкой по моему щетинистому лицу. Обрел я, наконец, счастье и славу в этом мире! Я Христофор — несущий Христа!

 

Круглый лик младенца надолго приковал к себе Бориса. А когда он, наконец, отвел взгляд, то увидел рядом, на соседней картине, другого младенца Иисуса.

 Недавно рожденный, худенький, с напряженно вытянутым тельцем и заведенными в потолок глазами, он еще не умеет сам брать грудь. Великое таинство первого кормления наблюдает художник, апостол Лука. 

В романе это будет так… 

 

Он сидел за столом в своей каморке над рукописью, которую через несколько веков нарекут Евангелием от Луки. Сидел он над своим святым трудом день и ночь без устали, так же, как без устали ходил он когда-то по миру, разнося людям весть о Царствии Небесном. Сколько уже сказано было им, а сколько еще надо сказать. Кто, кроме него?

Но как сказать о ней, о Великой Матери? Где найти слова, от которых задрожит сердце и воочию проявится кроткий и прекрасный лик? А иначе зачем нужны слова?

За решетчатым окном змеится река, рисуя бесконечные S, и уходит далеко в горы на горизонте. Под столом полка, на ней старинные свитки. Рядом за перегородкой вздыхает брат телец, его второе Я. От его дыхания змеится геральдическая серебристая лента.

Сами собой рождаются слова, прикипая одно к другому.

“… благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего!” (Лк 1:42)

И сказала Мария: величит душа Моя Господа, 

и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, 

что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды (Лк. 1: 46-48)

Растаяли стены темной каморки. Распахнулось бытие, открыв врата неземному. Сошла с трона Мария, кротко присела на ступеньку, чтобы покормить рожденного ею Спасителя. Кто же, кроме нее?

И вознес Лука безмолвный крик небесам:

 “И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?” (Лк 1:43)

Терять этот миг нельзя, и пришло в движение серебряное стило в руке апостола, нанося на белый лист черты прекрасного лица. 

 

Так ли это будет в романе?.. Нет, наверно иначе…

А был ли Лука художником?.. Был он лекарем. Был он знатоком законов. Стал апостолом — тем, кто на вечном своем пути не собирает сокровищ на земле, не строит себе дом, а в нем мастерскую, чтобы писать картины на дубовых досках. Но Мадонна выбрала его…

Так сосредоточенно было лицо художника Рогира ван дер Вейдена в облике апостола Луки, так глубока и тревожна была мысль в его взоре —  спросить хотелось: что видишь?

Видишь ли ты того несчастного гоголевского художника Чарткова, которому явилась Божия Матерь с Младенцем, чтобы спасти от козней дьявола Петромихали?  Рогир ван дер Вейден, апостол Лука, не ты рассказываешь миру об этой трагедии?

 

 Борису захотелось припасть к картине лицом, чтобы поймать взгляд апостола… И стать кровавым потоком…

 

Под песню о городе, которого нет, до сих пор звучащую в закоулках памяти, Борис отныне ежедневно проходил по Романовской галерее Эрмитажа и останавливался перед “Святым Лукой”.  Любовно скользил взглядом по тяжелым складкам бархатного платья Марии — она сделала резкое движение, садясь на ступеньку трона. Складки взметнулись и застыли, отмеченные взглядом апостола-художника. А сам апостол — да нет же! Это сам Рогир ван дер Вейден! — в красной длинной хламиде, преклоняя колено, замер в бесконечном движении линии S, будто невесомый.

Как же внимательно изучил Борис темную полосу, шов, на том месте, где когда-то была нанесена картине жестокая рана, разлучившая на столетия апостола Луку с его Мадонной. Две разлученные части были соединены в России в 19 веке, но след остался. И разные по яркости сложились эти половины — разные жизни прожили в разлуке. Сошлись, но не слились. Не сложилось пока…

Продолжение