Александр Крейцер. Ольга Грибанова.

Дерево апостола Луки. гл.4

Тянулась одна из бессонных ночей на посту в эрмитажной галерее Растрелли.

В глубине работали шесть “сомичей”, сотрудников СОМа, “Сервис и оборудование для музеев”.  Под сонным взглядом сотрудника Службы безопасности, а заодно филолога и философа Бориса, пять женщин и парень сначала штукатурили, а потом красили галерею. Они время от времени прерывали работу ровно на 20 минут, пили чай и снова начинали тереть один и тот же участок колонны — долго-долго. Потом так же долго другой участок. И так далее.

В перерывах жаловались Борису: приходишь на работу — а там опять чья-то грязная лапа отпечаталась. Это были образованные и трудолюбивые люди, благоговейно любящие Эрмитаж. Глядя на их бесконечный труд, Борис понимал: этот мир в надежных руках.

Только не догадается об этом мир. И завтра, конечно, опять кто-то заденет ботинком колонну и оставит грязный след на только-только подсохшей краске. Кто эти существа, которым обязательно надо оставлять грязные следы?..

 

Ну вот, ушли. Закрылась за ними дверь в Большой двор и задрожала от бешеного ветра. Через замочную скважину в сумрак музея прорывался стон и свист. Знакомые звуки. Так стонут во время наводнения прибывающие невские воды. Поднимаются, жадно лижут асфальт набережной и нехотя поворачивают вспять.

Есть в этих стонах ветра, рвущегося в темноту галереи Растрелли, что-то древнее и вечное. Как неиссякающая обида на то, что уходят люди, века, эпохи. И память о них… Новое наступает так же свирепо и неумолимо, как невская вода. Но вспять не поворачивает…

 

Поздний вечер с пряным запахом сухих трав, развешанных пучками по углам. Зима за окном под стать питерской. И далеко еще до весны. Хотя возраст уже таков, что все случается быстро. Недавно — в каком году? — была русская пасхальная неделя с куличами и сладкой творожной пасхой. До сих пор этот вкус и аромат вызывает улыбку.

А потом долгая дорогая через всю Европу.  А по пути осень пролетела желтыми листьями.

И опять зима. Может быть, последняя…

 

Старый бархатный халат укутал плечи. На поставце у зеркала белеет тугими буклями паричок. А старик с добрыми печальными глазами склонил облысевшую голову над чистым бумажным листом и обмакнул в чернильницу гусиное перо.

 

Господа!

Я беру на себя смелость умолять вас с величайшим почтением, не соблаговолите ли вы оказать мне ваше милостивое расположение касательно моего желания, которое я хотел бы осуществить, рассчитывая на вашу доброту…

 

Чернила подсохли на конце пера, старик задумался.

Устарело барокко.  Теперь все хотят видеть классическую античность… Да, вечная истина: новое — хорошо забытое старое.

Можно подумать, что барокко на пустом месте возник — без всяких античных истоков. Те же идеалы красоты. Как они не видят этого?..

 

Он, создавший чудеса северного города: Зимний дворец, Смольный собор, Петергофский дворец… Сколько же было их, дворцов, павильонов,  церквей?… И вдруг стал не нужен. Сама императрица отстранила от дел.

И поехал он, убитый горем и обидой по мучительным русским дорогам, через аккуратные европейские земли в благословенный Лугано, к дочери. Ее супруг милостиво согласился дать приют старику-отцу.

Теперь остаток дней жить лениво и беспечно, гулять летом по усыпанному цветами Лугано, любоваться сонной озерной гладью, со временем завести друзей, таких же старых бездельников, и вместе с ними прихлебывать вино в кабачке.

А захмелев, рассказывать им все одно и то же — об огромной стране России, где на севере почти весь год лежит снег, а на юге жарко, как на средиземноморских берегах. И о том прекрасном городе, который рос на глазах по его чертежам…

Старик вынул из кармана чистый платок с кружевом по краям, подарок дочери, тщательно вытер лысый лоб. А заодно и глаза. Потом шумно вздохнул и опять взялся за перо.

 

…— иметь честь быть избранным в число наиболее именитых членов Императорской Академии Художеств в качестве почетного общинника.

Посему я покорнейше прошу, господа, вашего соизволения почтить меня избиранием. Заверяю всех, что я на всю жизнь сохраню величайшую признательность.

Имею честь оставаться вашим покорнейшим слугой.

Октябрь 1770 г.

Граф де Растрелли, оберархитектор и кавалер ордена святой Анны.

 

Через год он, умирая в Лугано, видел с закрытыми глазами витиеватые белокаменные своды, ниши и капители той галереи на первом этаже Зимнего дворца. Если встать посреди галереи… а еще лучше взлететь под самые своды, это же просто…  то свет будет литься с Невы, и гореть золотом будет игла Петропавловской колокольни. Вот так лететь по галерее, по той прямой, которая выведет его через Неву к шпилю. А по шпилю прямо в небеса.  Туда, где тянет к нему руку Ангел, обняв другой рукой крест…

 

Красиво?.. вроде красиво… Но о чем? О том, что рано или поздно все уходит? Бесследно? Или остается что-то?..

Но об этом кто только не писал. Зачем повторять, хоть и красиво? При чем тут апостол Лука?

Эта галерея Растрелли вывела не туда… 

Борис решительно вырвал из блокнота исписанные листы. Разорвал пополам, еще раз пополам. Чтобы точно уже не возвращаться.

На одном обрывке нечаянно прочитал: “… Смольный собор…” И пожалел, что порвал. Но не склеивать же заново.

Зазвучали шаги первых, пришедших раньше положенного на работу, сотрудников. Уборщицы двигались по галерее, размахивая швабрами и тряпками, как косами.

– Маша, где синее ведро?

– В Египте.

– Настя, где скребок и щетка?

– Да остались в Греции.

Перед носом Бориса  зашумела машина полотера. Эрмитажный день начал предъявлять свои права.

 

Продолжение следует