Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дождь. А может быть, падает снег…
Это после невнятных радиореклам вдруг зазвучал бессмертный шлягер Игоря Корнелюка. Завтрак стал заметно вкуснее.
И вдруг знакомая строка заставила вздрогнуть:
Там для меня горит очаг,
Как вечный знак забытых истин…
Давненько смотрел Борис этот культовый “Бандитский Петербург”. Так и не понял тогда, какое отношение имеет песня ко всем этим зверским приключениям. Хотя смотрел не целиком, серии три осилил.
Но песня… Настоящая. Петербургская. Авторы поймали созвучие слова и музыки — и душа города отозвалась.
Борис тогда даже прогулялся по Петроградской стороне, чтобы взглянуть на старенький трехэтажный дом, где прошло детство композитора. Этот дом показала Борису давняя подруга, соседка Корнелюков. Уютный такой, рядом с Троицкой площадью. Знаковое место! Здесь Петербург рождался. Здесь Петр построил для себя домик с низким потолком, только что головой не задевал. Здесь построил первый гостиный двор, сгоревший бесследно.
Здесь он, город, которого нет. Корнелюк услышал его шепот.
Закончилась песня. Кто-то уже скороговоркой сетовал на погоду и рекомендовал принимать полезное снадобье, а сердце все пело в такт дыханию былого города.
Хотя петь было уже некогда. Пора было на работу в службу охраны, куда он устроился, уволившись с прежнего места работы в издательстве. Не поняло его руководство, не приняли коллеги. Зато приняли в Эрмитаж.
Борис устроился туда, как оказалось, не вовремя. Только что обнародовали результаты проверок фондов — обнаружилась пропажа множества единиц хранения. Отовсюду слышалось: “А-а! Это через вас там музейные ценности проносят?” В Павловске шутник-охранник даже не хотел пускать бесплатно по музейному пропуску в парк: вы, мол, и у нас все вынесете.
Но эта работа спасла от одиночества. Он не спешил после вахты домой. Дома было пусто с тех пор, как он похоронил отца. А в Эрмитаже хотелось жить, ходить по залам и галереям, здороваясь с каждым портретом, смотреть из эрмитажных окон то на Неву, то во внутренние дворики — и открытые, и тайные, подниматься и спускаться по служебным лестницам, гадая, куда же они выведут. Поэтому в свои выходные он, выспавшись, ехал опять в Эрмитаж. Просто так.
Но приходилось все же добираться в конце концов в свой пустой дом и ложиться спать, чтобы утром скорее этот дом покинуть.
На работе теперь завинчивали гайки, и перспектива получить выговор за опоздание на разводку отнюдь не радовала. Но песня, тысячу раз слышанная, сегодня не отпускала. Она будто сорвала замки с кладовых памяти, и хлынули воспоминания. Вроде не были они связаны ни с песней, ни с городом, но с этого утра начали жить в душе Бориса собственной жизнью — шли с ним об руку на работу, жались к плечу на кухне, цепляли за ноги на любимых загородных прогулках. Они беспардонно вклинивались в самые романтические свидания.
В какой момент они перестали быть воспоминаниями? Как обратились они в духовные странствия по городам и эпохам?
Это были города, в которых он никогда не был, о которых ничего не знал — города, которых нет. Он видел эти города во сне, они вторгались в сознание днем, и Борис брался за перо, чтобы их зафиксировать. Чем–то были они похожи на Петербург…
Пригвожденные к бумаге, они на время отпускали, но возвращались снова. “Город позвал”, — утешал себя Борис. Вроде как шутил. Но это, пожалуй, были уже не шутки. Позвала его за собой незримая, неслышимая душа Петербурга, позвала в чужую жизнь и судьбу.
В романовской галерее Эрмитажа уже давно, с тех пор, как начал службу, заприметил он картину Рогира ван дер Вейдена “Святой Лука, рисующий Мадонну”. Возвращался к ней снова и снова, пока не ощутил апостола-евангелиста в себе самом. Было это так болезненно ярко, что задумал Борис написать роман об апостоле Луке. И начать его решил так…
Жаркий день в Антиохии. Скучный день, похожий на все остальные.
Отрок Лука, тихий и рассеянный, отвлекся от своей восковой таблички, на которой выводил стилом прямые и угловатые цифры. Домашний учитель задал ему сложную задачу, а день такой жаркий, что думается с трудом.
Думается о той прекрасной сказке, что рассказала ему на ночь рабыня-нянюшка. О том, как к старым бездетным родителям пришли три неведомых вестника от Бога всех богов. А старый хозяин догадался, что перед ним непростые гости, усадил их возле дома в тени прекрасного дуба мамврийского, накормил всем лучшим, что нашлось в доме. За это вестники пообещали хозяевам, что родится у них, стариков, маленький сын, потому что они хорошие люди. И ведь родился же! Так все вокруг удивлялись.
Если быть хорошим, то может быть, однажды придут к дому твоему три чудесных вестника. И тогда посадишь их под дуб… А где дуб?
Если посмотреть влево, с террасы видна лепная ограда. А если еще и привстать, пока учитель отвернулся, то можно увидеть сквозь ограду круглый дворик. В этом дворике стоит мраморный Эрот с раковиной в руках, а из раковины бьет упругая прохладная струя воды. Так и вскочил бы, так и побежал к Эроту, чтобы подставить голову под струю — вскрикнуть, поежиться, поплескаться, похохотать… Но нельзя. Учитель рассердится и доложит отцу о непослушном ученике. А Лука не любил огорчать.
Лучше смотреть вправо. Там шумит полноводный и извилистый Оронт, поднимает на бегу кучи речного ила и выбрасывает мутными потоками в далекое море. А за ним неуклюже тянется к небу серо-зеленая гора Сильпиус. Что там за горой? Какие земли? Какие живут в этих землях люди? Они, конечно, строят храмы и украшают их куполами, горящими на солнце, как языки пламени.
Вот там можно и дуб посадить… для вестников…
– Господин Лука! Чтобы решить задачу, необходимо смотреть на изображенные вами числа… — недовольно заметил учитель.
Лука со вздохом уткнулся в свою табличку и стал поглубже процарапывать острым стилом цифры на воске. А потом соединил эти палки крышей и вывел на ней купол — язык пламени. Но больше этот купол был похож на вкусную луковку…
Как-то так можно было бы начать роман.
Но откуда выплыли воспоминания о той девчонке в дождливое сентябрьское утро под бессмертный хит Корнелюка? Как же ее?.. Простое имя… Только не Катя!.. Люся?
Точнее, всплыли сначала строки, когда-то слышанные:
…Коль ты из прошлого пришла,
Ты в прошлое уйдешь!
Туда, где я остался сам
Счастливым, молодым.
Твой чистый взгляд мне больше там,
Чем здесь, необходим.
Надо же. Был такой поэт в 70-х годах. Как же его?… Не вспомнить… Литературовед и философ, а ныне, после роковой ссоры с руководством издательства, сотрудник службы охраны Эрмитажа, пожалуй, сейчас не в восторге от этого длинного и тягучего стиха. Но вдруг показалось, что это про нее, про ту девушку.
Ты, туфли скинувшая вдруг
И в тоненьких чулках
Бегущая под визг подруг
На праздничных снегах!
– Вообще-то меня зовут Людмила. Людмила Флейтман. Но лучше зовите – Люся.
– Музыкальная фамилия…
– Ага! Но на флейте я не играю. На гитаре немножко… Нет, мне не холодно. У меня руки всегда горячие. И вообще могу босиком по снегу бегать…
Тогда его, выпускника русского отделения филфака ЛГУ, в Пушкинские горы привел не простой случай. Люся была тут не при чем, но так уж чудесно совпало: и встреча с ней, и события, переродившие его духовную жизнь.
А может, все же?.. Она улыбнулась доверчиво, зазвучала флейтой музыкальная фамилия — и все началось?
Нет, пожалуй, началось раньше… Летом… В каком же году? В семьдесят восьмом? в семьдесят девятом?
Он, уже студент, поехал в последний раз с матерью в небольшой украинский городок — на ее родину. Там они когда-то отдыхали каждое лето.
В провинциальном книжном магазинчике он купил двухтомник издательства «Днiпро» с избранными сочинениями Гоголя. Надо же, подумалось, почему-то провинциальное издательство решило воспользоваться не академическим вариантом текста, а ранними редакциями. Разница значительная. Меньше живописных деталей и стилистических завитков. Например, в этой грандиозной горной панораме на первой странице второго тома “Мертвых душ”…
Творчество Гоголя было специальностью Бориса, и он уже был в поисках интересной темы для диплома. Полистал он свеженькие страницы, прислушиваясь к себе, — вдруг клюнет интересная мысль.
И мысль проклюнулась…
Незадолго до этого, будучи жадным до всякой интересной информации и выслеживая ее с азартом охотника, Борис набрел на интересную книгу о живописи.*
Книга открыла ему “линию красоты”. Талантливый английский художник Уильям Хогарт в XVIII веке нашел эту S-образную тайну всех творений природы, тайну движения, — и открыл ее миру в своих теоретических работах. С волнового движения начинается существование живого существа и живого произведения искусства. А чтобы вовлечь в это движение и взгляд зрителя, линия поднимается, охватывая воображаемый конус. И возносится взгляд, взятый художником в полон, и не вырваться ему из этого чудного потока. Так “линия красоты” вырастает в “линию привлекательности”.
И вот тогда, в маленьком украинском городке, навсегда для него потерянном, вчитавшись в горную панораму на первой странице II тома “Мертвых душ”, Борис эту линию внезапно увидел.
Исполинский крепостной вал — тот самый конус. Вписались в него три эллипса под углом друг к другу: это горные вершины, это углы и колена неведомой реки, которая, извиваясь, скрывается в роще на склоне. А потом снова вырывается на свободу и мчится по склонам. Догоняют ее по берегам мосты, мельницы, плотины, подстерегают на каждом повороте — но нескончаем этот бег.
Нет! не просто эллипсы вписаны в конус — это плоскости, зеркальные плоскости, в которых бесконечно отражается движение S. (см. текст Гоголя)
Все бежит, все летит… Откуда же видит Гоголь эти горные возвышения — “на тысячу с лишком верст”? Разве что с самолета… А дальше взгляду предстают желтоватые отломы, “выпуклины”, молодой кустарник, мосты, мельницы, плотины… Может быть, этот мир, нарисованный Гоголем, сам несется навстречу читателю, чтобы закружить линией красоты S и отразиться в трех зеркальных эллипсах?
Втянула Бориса в свои круги змеящаяся линия, полетели навстречу ему равнины, извивы реки, березы и ели, пять играющих верхушек старинной церкви. Вознесли к небесам, откуда так легко увидеть собственное опрокинутое отражение в зеркале сонной реки.
Осталось ему только записать все это колдовство в виде статьи, где нашлось место умно построенным схемам, с окружностями и треугольниками, вписанными друг в друга, с конусом, в который эти окружности благополучно забрались и расположились, образуя замысловатые углы. (см. статью)
Но мысль не останавливалась, устремляясь в новое русло.
Где я, наблюдатель? Зачем поместил меня писатель в этой неведомой точке, вокруг которой движется, змеясь, дорога S? Почему смотрит на меня из неведомой выси то, чему нет названия? Неужели тот конус, обвитый линией красоты, обратился вершиной вниз? Но почему? Это схождение Божественного на грешную землю? И стоит в этой точке “старинная церковь, возносящая свои пять играющих верхушек”?
Борис истово и скрупулезно исследовал гоголевскую композицию, пытаясь связать воедино открывшиеся ему миры.
София-Премудрость — художница при Боге и его энергия, творящая мир “по круговой черте”. Она — сходящая на землю великая тайна Откровения. Это лик самой Софии блеснул на нас, как огонь, в извивах реки. Это огонь змеящейся S, пойманный Хогартом, это пурпур Святой Софии на иконах.
Перехватывало дыхание, и озноб пробегал по коже, будто потоками ледяной крови. Свершалось преображение…
Какой же дивный поворот сотворила судьба, приведя его в маленький украинский городок вечно детского лета? И там, — чудо? — в маленьком книжном магазинчике среди школьных учебников, гайдаровских “тимуров” и тургеневских “му-му” нашел Борис тот вариант гоголевской поэмы, который сам автор счел несовершенным. Но если бы не случилась встреча с этим несовершенным вариантом среди безмятежного украинского лета и на волне страстного поиска всяческих открытий, жизнь сложилась бы иначе.
… А Пушкинские горы — это было в каком же году?
Борис даже не собирался туда — бывал уже и не раз. Он готовился к поездке на базу отдыха в Литве, в городке с уже забытым названием, но вдруг на работе ему предложили трехдневную автобусную экскурсию в Пушгоры. Что заставило его тогда сдать путевку в Литву, где он ни разу не был, и отправиться в Пушгоры, где он бывал не раз?
Может быть, для того, чтобы рядом с ним в автобусе села та Люся с музыкальной фамилией Флейтман?.. Вернее, она только-только собралась сесть, а он и предложил: “Хотите к окну?” Она хлопнула ресницами, улыбнулась и закивала.
Когда автобус тронулся, Борис решил, что поступил очень разумно. Теперь он мог искоса рассматривать соседку, сколько душе угодно — будто бы в окно смотрит. Да только она тут же это заметила, с улыбкой повернулась, и они всю дорогу говорили и говорили, незаметно перейдя на “ты”.
В Тригорском старинном усадебном доме их сразу притянула к себе книжная лавка. Пока Борис листал книгу за книгой, Люся пошуршала газетным листом и окликнула:
– Глянь, какая!
Это пронзило остро и на всю жизнь.
Всего лишь фото.
Жили, дышали, прорастали друг из друга круги — нимб вокруг Главы Божьей Матери, лоно Божьей матери с младенцем Христом-Эммануилом и нимб вокруг Главы Спасителя. Отзывались эхом овалы — покрывало на Главе Божьей Матери, Ее Лик — и лик Спасителя в ее лоне, покатость плеч Богородицы и покатость плеч младенца Христа. Хор многогласный возносил до слез в глазах, и сами собой рождались молитвы.
И это была всего лишь черно-белая иллюстрация к статье в газете “Мир Пушкина”. (сноска) Авторы статьи убедительно доказывали, что стихотворный фрагмент “В начале жизни школу помню я…” посвящен именно этому образу.
Вернувшись в Ленинград, Борис разыскал все, что было о нем известно.
Образ древний, византийский. Царь Петр привез его из Москвы. Перед этим образом молилась Елизавета Петровна в ту декабрьскую ночь 1741 года, когда решалась ее судьба, а придя к власти, построила в Царском селе обитель для этой иконы — Знаменский храм. И конечно, видел ее лицеист Пушкин все шесть лицейских лет, преображаясь из отрока в юношу.
А мог эту икону видеть Гоголь? Несомненно! Должен был видеть. Он ведь часто бывал в Царском Селе. *
Перечитал Борис свою статью отстраненно, как чужое, и понял, что композиция одинакова — что на иконе “Знамение”, что в той живописной горной панораме, которой открывается II том “Мертвых душ” — тот же опрокинутый конус, то же благодатное нисхождение Великого к Малому. Верхняя окружность, очерченная нимбом над головой Богоматери — это у Гоголя огромный блистающий извив реки, женское начало, Она. Средняя окружность, лоно Богоматери — это пятиглавая церковь, Христос в материнском лоне. И третья, самая малая окружность, нимб над головой Христа — это отражение церкви в воде, Он же, Спаситель, сошедший к людям.
Борис чувствовал, что стоит на пороге Откровения — великого Явления, Закона, который постиг и неведомый иконописец, и великий Гоголь.
А с Люсей они распрощались в Ленинграде. Выйдя из автобуса, обменялись телефонами, но так друг другу и не позвонили.
- Крейцер А. О «духе местности» Царского Села: Пушкин и Гоголь летом 1831 года/ А.Крейцер// НЕВА.-1996.-№11.-С.232-239.-(Седьмая тетрадь).