Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.2. Горний Петербург гл.6
– Смотри. Вот здесь я летом вышел из храма. Здесь спустился к Неве… Катера уже все на берегу. А тогда были на плаву… Здесь смотрел на радугу брызг. И думал. О тех…
– А обо мне даже не вспомнил. Пошел почему-то без меня музыку в Смольном слушать, — Катя недовольно поежилась. — Пойдем, очень холодно.
Опавшие листья подернулись инеем, лужи обметало ледяными иголочками. Колючий восточный ветер обжигал лицо. Скорее бы снег — воздух станет мягкий и влажный. И Катя не будет сердиться по пустякам.
А она вдруг проговорила задумчиво:
– Как же они работали в такую погоду? Если храм недостроен, то в нем холодно и темно. Руки не согреть, пальцы коченеют, кисть не удержать…
Ноябрь иконописец не любил с детства. Это месяц смерти. Все умирает на глазах, и дух человеческий тоскует о неизбежном конце.
Так тосковал светлоглазый послушник, впадая в грех отчаяния, и даже заболевал тягостно. Но сейчас болеть было нельзя. Дела снова привели его в Спасский погост.
Этот ноябрь выдался на Неве снежным. Серебряная бахрома покрыла храм на холме и заросли давно опавшего малинника.
После утренней службы, улучив минуту, он отправился к тому заветному месту на берегу — туда, где под радужными воротами открылось ему видение. Спускался к воде, скорбя. Земля, замерзшая уродливыми буграми, серая пожухлая трава, ледяная кромка у берега. Картина смерти…
Но кружат над водой снежинки, как живые, будто ищут места для гнездовья. Смерти нет. Рождается новая жизнь.
Он улыбнулся случайной мысли: “Един мир в трех лицах. Живое умерло, чтобы стать неживым. Неживое полетело над землей, оживая на глазах. И он, кроткий послушник, — третья часть мира, которая скорбит об умирающем и радуется рожденному”.
Что за мысль такая родилась? Кто ее звал? Нет ли тут греховного соблазна?..
Но тут же другая мысль налетела вдогонку: как бы изобразить все это триединство — не Божие, а мирское?
Подобрав ветку, он начертал на припорошенной снегом земле контуры трех звеньев, живых, перетекающих по миру, как буква “зело”. Как рукава Невы-реки, указанные ангелом.
Три “зело” преображались в человеческие облики в длинных одеждах. Да, это будет так. И окрасит он этот образ в цвета лесов, полей и неба.
Что-то неуловимо изменилось вокруг, пока царапал послушник веткой на снегу одну фигуру за другой. Он взрыхлил весь снежный покров под ногами и огляделся. Снег перестал падать, ветер утих, небо прояснело. Зыбкий вечерний свет окрасил золотом сухую траву на склоне холма. Зажег ее, заиндевевшую, огненными искрами.
Вот расписан-то закатом мир Божий! Где ж красок таких набрать?
С вершины откоса осыпался по траве снег вниз к берегу. Поэтому вершина холма была в закатном золоте, а подол — в снегу, густо синеющим в тенях.
Махали крыльями над его головой перистые облака и неслись куда-то к югу, как будто к одной точке. Где эта точка? Он обернулся, прикидывая, где должны сойтись они. А летели они к кресту над церковью, будто втягивал их в себя серебристый луковичный купол.
Дремала Нева над тончайшим ледяным покровом, только мерцали на нем льдистые иголочки. А над рекой черными схимниками замерли деревья, будто в тихой молитве. Эта тишина не была обморочной, исполненной буйством жизни, как в июле. Это было осенним молчанием, в котором будто решался мучительный вопрос.
Тягостно было холодное дыхание смерти, той самой, которая так страшна в ноябре. Ожидает ее природа, ожидает человек, ожидает все мироздание. И тем острее ранит душу красота и хрупкость Божьего мира. Ранит, чтобы тут же исцелить великим праздником. Бог, а не человек в центре Вселенной!
А значит, смерти нет — новая жизнь в ней открывается, как открылась она Христу в пасхальную ночь.
После обедни послушник, растроганный и любящий, обошел снова все иконы, затеплил свечи, горячо помолился у каждой за ближних и дальних, за друзей и врагов.
И остановился надолго у “Знамения”. Из окна лился на образ скупой пасмурный свет. Там спала Нева, и сон ее берегли деревья-схимники на другом берегу и перевернутые книзу колючими кронами терялись в невских волнах. Отражение рябило всплесками пасмурного неба.
От слюдяных окон сквозило, и пламя свечей дрожало и приплясывало, бросая зыбкие отсветы. Ожил образ, задышал, проросли друг из друга круги — нимб Матери Божьей, лоно ее святое с младенцем Спасителем и нимб вокруг главы Его. Пришли в движение овалы ликов, покатости плеч. Хор многогласный наполнил все существо мастера, скрыв суетное тело, оставив единую душу.
… и восплакал счастливыми слезами кудрявый смуглый отрок в Царскосельском храме четыре века спустя…
… и захватило дыхание у сумрачного студента филологического факультета в Пушкинских горах…
Тот день привел послушника Рублева к твердому решению принять постриг и обрести имя Андрей. Ноябрьская тишина, в которой смерть прорастала жизнью, подвигла его на обет священного безмолвия.
Продолжение следует