Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.2. Горний Петербург гл.7
– Вот, пришлось с собой взять. Оставить не с кем, мама уехала на недельку, — Катя придерживала за плечи маленького русоголового мальчика. — Олежик, скажи: здрасьте, дядя Боря.
– Здрасьть, дядя Боря, — отозвался мальчик, кивая от усердия.
Они провели вместе весь день. Катя без конца убегала по делам, она всегда и всем была нужна. Появлялась, строго наказывала Олежке: “От дяди Бори ни на шаг. Понял?” Олежка вдохновенно кивал.
Борис покормил мальчика в Эрмитажном кафе, два раза сводил в туалет, пытался погулять с ним по галереям. Но рассматривать картины и всякие штучки в витринах Олежка быстро устал. Он все рвался побегать по просторным залам. Тогда Борис вывел его на внутренний дворик.
Там было солнечно, пусто и тихо — бегай на здоровье по старому асфальту. И пришлось Борису играть с ним в пятнашки. Хотелось поиграть и в прятки, но в пустом дворе прятаться было негде.
Олежка подобрал старую гайку и тут же потребовал объяснений: “Это чего?” Борис обстоятельно объяснил. Мальчик терпеливо выслушал и сунул гайку в карман. И тут же объявил радостно:
– А у меня чего есть! Желуди! — И вытащил горсть блестящих, будто медом залитых желудей.
Тут же запнулся о выбоину на асфальте, неловкое движение — и желуди, вкусно пощелкивая, запрыгали по двору.
Собирал Олежка долго. Все не мог успокоиться. Ему казалось, что одного желудя не хватает. И тут их нашла рассерженная Катя:
– Где вы ходите? Ищу вас, ищу!..
– Мама, я никуда от дяди Бори не убегал! Ни-ку-да! — торжественно объявил Олежка.
Но желуди явились еще раз.
Большой белокаменный храм на высоком холме. Горящие купола тянутся к небу — такие они возводились во Владимире и Суздали. Такими переняли их московские зодчие.
А юный Лука на родине в Антиохии таких пламенных куполов не видел. Там все было иначе.
Они поднялись на холм и шагнули в темные своды. В храме шла реставрация. Мимо прошел пожилой мужчина с ведром известки.
– Ищете кого? — спросил на ходу.
– Нет. Мы просто посмотреть. Можно? — спросила Катя. Голос ее тут же отозвался эхом в темных сводах.
– Можно, — отозвался мастер уже из темного угла. – Только под ноги смотрите. И ребенка за руку держите.
Катя схватила Олежку за стиснутый кулачок. Что-то звонко посыпалось по каменному полу.
– Что там у тебя?
– Это желуди…
– Не сори тут… Подбери сейчас же…
– Хорош у тебя Лука! Благолепен! Душа радуется глядеть, — гулко прокатился по храму голос чернобородого мастера в широких портах. Об эти порты он вытирал испачканные краской руки и, запрокинув голову, вглядывался в изображение.
На деревянных лесах лежал на спине худощавый мастер. Из-под пыльной скуфейки выбивались пряди не то белесые, не то седые. А может, просто пыльные. С лесов свешивался край черной рясы. Краска капала сверху на лицо и серый холщовый передник. Он заканчивал фреску под самым сводом храма. Это был Страшный Суд.
Эту картину видел апостол Лука в сердце своем. Год за годом шел он по миру, сгорал в песках пустынь, захлебывался в стремнинах рек, оставлял кровавые следы на острокаменных горных тропах. Он спешил возвестить миру о спасении: торговцам и разбойникам, воинам и пастухам, юным отрокам и гулящим женщинам — всем божьим детям.
Однажды, обессилев, упал у потухшего костра в ущелье и взмолился: “Дай сил мне продолжить этот путь!”
И явилась перед ним Матерь Божия с младенцем Христом в лоне. Улыбнулась ласково, руку протянула. Взыграло Святое дитя, засмеялось голоском нежным. И пролился поток мягкой и теплой силы в душу апостола, и омыл все существо его от бесконечных потоков крови…
Захлебываясь счастливыми слезами, он подобрал уголек погасшего очага и начертал на ладони это чудо, явившееся перед ним — круг святости Младенца Христа, круг святости Матери Божией, круг лона Святого.
Долго возносил он благодарные молитвы, припадал губами к камням, на которых только что стояла Она. Потом вздохнул легко, глянул на ладонь свою и продолжил путь.
Он наносил образы на придорожных камнях, вырезал их на стволах деревьев. Он покрывал этими образами стены тех жилищ, где приходилось ему ночевать, и хозяева обнимали его, как брата…
А чернобородый мастер почесал горстью бороду и ухмыльнулся:
– Молчальник, что-то Страшный Суд у тебя — и не суд вовсе. Грешники будто святые. Да и мало их совсем. Это вроде как выходит шествие праведников в рай. Охти! За такой суд отлучат нас с тобой от дела, а может, и от церкви.
Андрей глянул на него сверху. Прозрачные серые глаза согрели улыбкой, и прозвучало в сердце мастера: “Свершился Божий суд, спасены христианские души!”
И притих чернобородый мастер, вняв великому Празднику Спасения — распахнулись двери ада, выпуская на волю чистых от греха…
Продолжение следует