Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. гл.5
В декабре налетела зима. На редкость снежная.
Самый уютный пост был в Шуваловском проезде, возле ворот, выходящих на Миллионную Здесь почему-то легко дышалось. А необходимость время от времени разгребать снег у будки была вовсе не обременительной, а трогательно домашней.
Борис шел к посту декабрьской ночью, оставляя прямую линию своих следов на тропинке между грандиозными сугробами. Хотелось вечно идти через эту метельную дымку и наблюдать, как сугробы растут на глазах. Эрмитажные проезды утонули в белых холмах в человеческий рост и казались древними урочищами. Это было правильно: чтобы получить здесь урок, надо вначале докопаться до истины. Большой лопатой.
Ну вот и вывела тропинка меж снежными громадами к Шуваловскому посту. Прежде всего надо подготовить рабочее место. Свежий ночной снег был сухим, легко поддевался лопатой и с готовностью летел в сторону. Расчистив площадку, Борис распрямился, перевел дух и вдруг поймал на себе чей-то строгий взгляд. Рядом с воротами, на вершине одного из коновязных столбов величественно восседал… кот Батон.
Таких вросших в землю коновязей в эрмитажных дворах было много. Да и не только там. Деревянные, гранитные, чугунные в виде пушек, — они еще тридцать лет назад торчали перед воротными арками старинных домов Петербурга, но постепенно исчезли в процессе хронических дорожных работ. А здесь, у Эрмитажа, еще сохранились.
– На кого же ты похож, Батоша? — спросил Борис у кота.
Тот укоризненно прищурился: “Фу, как бестактно!”
Но действительно, его картинная поза что-то напоминает. Да, точно, стояла такая скульптура ветеринарной клиники, которая обслуживает легендарный кошачий персонал Эрмитажа. Сейчас уже почему-то не стоит.
Бронзовый столб — ствол дерева с ветками-лучами. Дерево жизни. А на вершине кот. И называлось все это “Кот над миром”.
Петербургским зимним утром, неотличимым от ночи, все двоится, расплывается на грани сна и яви, если сидишь на посту в будке уже полчаса.
В окне Старого Эрмитажа напротив будки виден кусочек римского дворика — зала, где живет древняя скульптурная мелочь — трогательные мраморные дети, безголовые торсы, доверчиво протянутые руки. Там почему-то свет… Забыли выключить? Влетит кому-то…
Вот повернул автомобиль с Дворцовой площади на Миллионную, бросил красный световой блик сначала на горло кота Батона, восседающего над миром Эрмитажа. Спустилось красное пятно на белую кошачью манишку, охватило весь столб, спустилось к подножию и там растеклось кровавой лужей…
Борис даже вздрогнул — почему? Такая огромная… Вот оно что. Рядом с коновязью груда досок, выкрашенных красным противопожарным покрытием.
Эти несколько секунд в кровавых потоках превратили мирного кота Батона в существо из неведомого мифа — без начала и конца.
Просто кот над миром, залитым кровью…
Но благополучно закончил автомобиль свой пугающий поворот, исчезли в темноте алые блики. Борис проводил взглядом этого возмутителя мирового спокойствия и подмигнул Батону на пьедестале — все в порядке, дружище. Батон подмигнул в ответ.
А что там еще есть на снегу при свете фонарей? Уходит в темноту прямая линия следов. Это его собственные следы, уже запорошенные свежим снегом. Это он следовал на пост через сугробное ущелье. И обвит этот пунктир на снегу мелкими точками — чьи следы? Ты, Батон? Это ты так петлял кругами вдоль моего следа? Красиво.
Батон чуть повернул круглую голову и прищурился: “Кто же еще?.. Лапа мастера…”
Как же догадался ты, Батон, очертить своими следами линию S вокруг скучных, прямолинейных человечьих пунктиров?
Пасмурным и зыбким утром снег пришлось разгребать снова — очистить площадку перед воротами на Миллионную. Еще горели два причудливых старинных фонаря на решетке ворот. Они светили с разных сторон и бросали на снег две смутные в утреннем свете тени из-под ног Бориса, образуя победный символ V.
Ну вот. Снег Шуваловского урочища упакован в аккуратные сугробы. Асфальт девственно чист. Больше копать нечего. А жаль. Наверно скрыты в этом урочище тайные уроки.
Был такой случай — рассказывали сослуживцы. Здесь у ворот когда-то прокладывали многоуровневый финский кабель и докопались до культурного слоя эпохи Ивана третьего. Нашли остатки мощного креста из мореного дуба, серебряный евхаристический сосуд новгородской работы и синюю глиняную чашу. Как попали они сюда? Зачем? На этом месте стояла в 15 веке церковь?
А эрмитажное утро неспешно приближалось. Во двор Шуваловского поста выскочила серая в дворянскую полоску кошка — точно, кошка судя по изяществу движений. Она чуть приостановилась, повернула голову и горделиво пошла не спеша.
Батон бросил прощальный взгляд на Бориса: “Ну ты заходи, если что…”, медленно спланировал на асфальт и так же независимо двинулся в сторону кошки. Через минуту раздался ритмичный стук и металлический звон. Парочка с упоением гоняла по асфальту банку из-под пива. Банка прыгала, вертелась в воздухе, посверкивала в лучах все еще не погасших фонарей.
Глухая чащоба окружила поляну, как сомкнутые ладони. И зажата было в этих ладонях громадная кряжистая ель, старая, уродливая, трижды изломанная. В ее хвое чудилось мерцание звезд. Чуть вздрагивали концы ветвей от звона и грохота бубна в руках нойда в меховых шкурах, пляшущего вокруг ели с протяжными заклинаниями.
Невозмутимо и высокомерно слушала этот грохот и крики богиня с огромной грудью, скрученная из ветвей, соломы и белой ткани. Благоговейно внимали древним заклинаниями воины в серых рубахах с луками и копьями. А слева от шеренги стоял высокий седой старик в белой рубахе и меховом плаще на плечах. Берестяной узорчатый ободок прижал к вискам пряди длинных волос. В руках кантеле. Даже пальцы еще лежат на струнах, недавно замолкнувших.
А пели эти струны о той лодке с сосновыми веслами и еловым рулем, которую построили сказитель Вяйнёмейнен и кузнец Ильмаринен. И поплыли они на поиски упавшего на землю огня … по Неве-реке, вокруг мысочка…
… на котором много лет спустя вырастет Спасский погост. А еще много лет спустя Смольный собор…
А у подножия шеста с белой богиней корчился на земле связанный по рукам и ногам человек в разодранной черной рясе и стонал сквозь крики шамана и грохот бубна:
– Ваш я, ваш…. Вспомните… Вы знаете и мать мою, и отца моего, торговца. Увез он меня с обозом в Новгород, но напали на нас разбойники… Убили отца… А я убежал…
– И прибежал?.. Туда где кресту кланяются? Где прадедов и праматерей забыли? — гулкий голос сказителя легко заглушил и грохот бубна, и визги шамана.
– Мал я был! — отчаянно крикнул связанный — Подобрали монахи… вырастили… скитался по монастырям… А в пустыни, в Троицко-Преображенской, батюшка Александр… Он вепс!.. вепс он… наш…
– Полно слушать его!.. — прохрипел самый старый из воинов. — Недосуг нам. В бой пора, враги уж недалече.
Он вытащил из-за пазухи серебряный сосуд на тонкой ножке, тонко разубранный зернью и сканью.
– Нашел на его ладье. Дорогая вещь. Прими, старец, за работу. Да поможет нам великая матерь Ильматар!
И полетел священный евхаристический сосуд в дрожащие от возбуждения руки шамана. Издан он громкий вопль и началось действо.
Живо разломали воины дубовую ладью монаха, по приказу шамана сколотили наскоро из двух черных дубовых досок огромный крест и вкопали его в землю меж корявой елью и тряпичной богиней на шесте.
– Ну что, монах. Приплыл ты к нам на своей деревянной посудине, чтобы свои сказки рассказывать? Чтобы наших богов хулить? — хохотал, кривя рот, шаман. — А вот и распнем тебя, как распяли твоего Бога, во славу нашей матери Ильматар!..
И полилась кровь жертвы в драгоценный серебряный сосуд. А чтобы не пропала даром жертвенная кровь подставили еще и синюю глиняную миску…
Было уже совсем светло. Темный короткий декабрьский день. Давно уже затихла во дворе банка из-под пива. Чинно удалились Батон со своей дамой.
Что за кровавая история сложилась? Зачем она? Даже думать об этом не хочется. Хотя… Если вдруг зальет свет небесный мученика на кресте… И… распрямится скорченная елка, вытянется к небу и станет… Александровской колонной…
А богиня из веток и тряпок станет…
Нет! Батон, это ты мне что-то странное подсказываешь? Не нужно всего этого в романе.
И Борис разорвал пополам еще несколько листов блокнота. Еще пополам?
Хотя…
Отец Троицко-Преображенского монастыря Александр Свирский, вепс…Современник его иконописец Дионисий… У которого учился когда-то Андрей Рублев…
Оставить?
Борис рассмотрел разорванные листы. Батон… На одном обрывке “Ба”, на другом обрывке “тон”. Ба-Тон. Вполне годится для зала Древнего Египта, который сторожил когда-то кот Вася.
Через некоторое время Борис прочитал на доске объявлений в родном служебном коридоре следующий текст:
От тяжелых внутренних повреждений, несовместимых с жизнью и вызванных ударом, умер Батон, любимый всеми белый с серым кот. Он жил на лестнице Малого Эрмитажа. Для выявления виновника и уточнения обстоятельств преступления просим всех сообщить в Канцелярию (по таким-то телефонам), кто видел кота во вторник с 12 часов до 14.
– Умер? — сокрушались сослуживцы. — Да дверью его прищемило! Кто этот злыдня?
Но никто не сознался.
А Борис рассматривал два клочка из блокнота: на одном — Ба, на другом — тон. Почему не лилась кровь, когда он разрывал пополам этот лист?
Потом был какой-то большой церковный праздник. До Эрмитажа с колокольни Петропавловского собора через Неву доносился радостный перезвон колоколов. Борис вспомнил фламандскую картину с сельским гуляньем и двойником Батона под церковной стеной и отправился к картине. Она была все той же. Так же били в колокола фламандские мужики и так же разнузданно веселился народ на деревенской площади. Но… кота не было. Не было – и все. Как ни старался отыскать его Борис, как ни тер он глаза одним своим кулаком, другим пытаясь стучать себя по лбу. Благо, что в галерее нидерландской живописи в то воскресное утро было очень мало посетителей.
Больше никогда Борис не рвал своих рукописей.
Продолжение следует