Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.2. Шов на судьбе гл.1
В эрмитажной охране судьба сразу свела их вместе. Она художница, он филолог. И философ. И художник — глубоко в душе.
Был тогда поздний вечер 6 января. Закрылись двери за последними экскурсантами. Ушли гардеробщики, буфетчики, уборщики, ушла администрация и руководство. Осталась только дежурная смена.
Борис сидел на посту в тупике директорского коридора перед громадными дверьми античных залов Нового Эрмитажа. На столе переливалась под лучами лампы вода “Аква минерале”. Она казалась живой. Или просто раньше не приходило в голову рассматривать воду в бутылке? А может, ее пробудили к жизни стены Эрмитажа? Тут ведь живо все, что оставили в прошлом.
Вот сейчас сделать глоток этой мерцающей воды, и раскроются тайны многовековой эллинистической культуры. Они ждут. Притаились за этой дверью.
Ночную тишь Эрмитажа потревожили тяжелые шаги по коридору за углом, и пред очи Бориса явился монументальный господин:
– Здорово.
Это был сантехник с редкостной фамилией Рубенс. Может быть, его как раз и взяли в Эрмитаж за фамилию? Как экспонат…
Он был сантехником высокого полета: белая рубашка, галстук, грудь колесом, винтажные усы а-ля Гоголь. И выговор у него был южный. Пан голова… Ночь ведь такая — перед Рождеством.
– Проходите, — Борис повернул в замке большой старинный ключ, отливающий серебром в свете настольной лампы.
Открылась дверь, и Рубенс вразвалочку, по-хозяйски отправился в Древнюю Грецию проверять состояние сантехнического оборудования.
Вот и сменщик подошел. Борис сдал ему пост и побрел не спеша по коридору к лестнице. Настроение было горько-праздничное. Святки. Народ, только что доевший новогоднее оливье, снова садится за стол. Но Бориса дома никто не ждет. А вчерашнюю курицу можно съесть и завтра.
Вытащить из кладовки пластиковую елку и украсить ее старыми новогодними шариками он в этот раз поленился. Зря. Надо было украсить. Чтобы почувствовать себя ребенком и уснуть в ожидании подарка под елкой. Ожидание — это уже подарок.
Он остановился у окна. Эрмитажный дворик, освещенный фонарями, радовался Рождеству.. Где-то за стенами, на Неве, отчаянно мела метель, а сюда ветер не добирался — только по служебному пропуску.
Снег кружил медленно и сказочно. Из большой снежинки, которая подлетела прямо к стеклу и вдруг понеслась к небу, выскочил кузнец Вакула верхом на исстрадавшемся чертике. “Сюда-сюда, — кивнул Борис Вакуле, — императрица здесь. Только черевички наденет — и в зал”.
И тут же увидел ее перед собой — с надменной полуулыбкой, холодным отрешенным взглядом, в твердом, как доспехи, скрипучем платье, с бриллиантами в напудренных волосах. Она протянула руку и… дернула его за лацкан пиджака. Мороз пробежал по коже. Сам собой открылся рот и зашевелились волосы.
– Ты что, заснул стоя? — усмехнулась Катя, его товарищ по ночной смене. — Я за тобой. В главном дворе два фонаря погасло. Может, ветром разбило. Нас с тобой отправили выяснять. Ищу тебя, а ты в окно уставился и мычишь.
– Отражение твое в стекле увидел… Показалось, что ты Екатерина… — пробормотал он, вытирая лоб.
– Да, я Екатерина, — рассмеялась Катя.
– Нет… Там была царица Екатерина… А это ты…
Катя не удивилась, только плечом повела:
– А ты не первый, кто мне это говорит.
И ему стало досадно, что он не первый.
Они долго-долго шли кратчайшим путем к Главному двору через дворцовые залы и галереи.
– Борь, а что тебе такое показалось? Почему Екатерина? Не Елизавета, например? На ней была табличка с названием? Инвентарный номер был? — Катины глаза насмешливо блестели.
– Нет. Точно Екатерина. Сегодня же ночь перед рождеством.
– А-а! Верно! — рассмеялась Катя. – Ну что ж. Хоть не императрица, но, кстати, на самом деле хозяйка Эрмитажа.
– Это как?
Они спускались по сказочной Иорданской лестнице. В скупом полусвете она казалась еще сказочнее. Катя шла впереди. Длинные черные волосы лежали на спине плотно и даже не колыхались, такая ровная была походка.
– Когда я сюда устроилась, вестибюль еще старый был. Потом начали реконструкцию. Укладывали однажды новые плиты у порога, а я как раз дежурила в Иорданской галерее. Вдруг снизу бригадир поднимается — прямо бегом, через ступеньки. Нужна, говорит, монета, чтобы под порог положить на счастье. Такой в Зимнем дворце обычай — монету под самый важный “закладной” камень. Ни у кого из рабочих денег нет — все в спецовках. И тогда я ему монету дала — 20 рублей. Помнишь, такие были? Бригадир говорит: монету хозяин должен положить. Клади, говорит, монету — ты же здесь хозяйка…
Уходили во тьму бесконечно высокие потолки, выплывали из тьмы неизвестно откуда выходящие и куда ведущие лестницы. А они все шли и шли.
– У тебя греческий профиль… — пробормотал он, искоса глядя на Катю.
В ответ короткая усмешка. И после минутного молчания:
– Меня в старших классах звали Клеопатрой. Помнишь фильм с Элизабет Тейлор? Почему звали? По-моему, непохожа. А тогда тем более. Я в школе косичку заплетала.
– Будто хороши эти черные косы? их можно испугаться вечером…
– Что-что? — даже остановилась Катя от удивления.
– Может, хочешь черевички, которые носит царица?
– А-а! Это все оттуда? Из Гоголя? — и оба рассмеялись. Было очень приятно идти по темным пустым галереям и смеяться вдвоем.
– Меня как только не называли: графиня, княгиня, царица…
– У тебя античное лицо. И походка… величественная… А сама-то величава, выступает, будто пава.
Опять засмеялись оба. Давно он столько не смеялся!
В главном дворе Эрмитажа они стояли, глядя на погасшие фонари, а снег плясал, водил хороводы, забирался под шапку и воротник.
Фонари не были разбиты. Просто погасли по неизвестной причине.
– Тут Вакула пролетал на черте верхом. Я в окошко видел.
– Нет. Это Петруша нахулиганил.
– Кто?
– Жрец Па–Ди-Иска. Мы его Петрушей зовем. Он у нас старший над эрмитажными духами “не небесной ориентации”.
Опять посмеялись. И затихли, глядя друг на друга. Кто знает?.. Все возможно в ночь перед Рождеством.
– Мой сын Олежка метель очень любит. Ротиком ловит, — вдруг улыбнулась она, подставив лицо снегу.
– У тебя сын есть?
– Есть. А мужа нет.
А на следующем дежурстве Катя подошла к нему, прямая, тонкая. Черные волосы тяжело лежали на длинной, чуть не до земли, шали. Царственная… И книга в руках, Гоголь…
Голос зазвучал грудными виолончельными нотами:
– Вот смотри: “увидел стоявшую перед собою небольшого роста женщину, несколько даже дородную, напудренную, с голубыми глазами и вместе с тем величественно улыбающимся видом…”
– Да, помню. Вакула увидел царицу Екатерину.
– Ну и что общего со мной? Найдите десять отличий!.. Я дородная? Нет! Волосы напудрены? Нет. Глаза голубые?..
– Зато вид величественный. Особенно в этой шали. А это ты к чему?
– Не надо угадывать во мне Екатерину Вторую. Я не такая. Я же не интриганка, правда? Не лгунья — вот увидишь. К роскоши равнодушна — только красивое люблю. И не меняю фаворитов, как перчатки, — сказала она это и посмотрела в глаза прямо и глубоко. Так глубоко, что Борис глотнул воздуха, чтобы не захлебнуться.
– Ладно… Буду видеть только Хозяйку Эрмитажа… Ты же все закоулки знаешь.
– Знаю… — смягчила взгляд Катя. — Я его чувствую. Он мне доверяет.
– Вот и должен тебя рисовать тот гоголевский бескорыстный художник северного Рима.
– Что ж… Пусть рисует. Кто меня только не рисовал… Я же закончила художественно-графический факультет…
… И год спустя Катя, словно рисуя, водила пальцем по его губам:
– Такой изгиб… немного горестный… вдохновенно-трагический… как у апостола Луки… на картине Рогира… ван… дер… Вейдена…
Продолжение следует