Александр Крейцер. Ольга Грибанова.

Дерево апостола Луки. ч.2. Горний Петербург гл.4

Затихли последние звуки концерта духовной музыки. Под эти звуки хотелось парить под самым куполом Смольного собора — они еще там, отзываются легким эхом в этих белокаменных, воздушных, залитых светом сводах. Так же порой взлеталось и в галереях Эрмитажа. Умел Расстрелли творить чудеса.

Когда Борис вышел из собора, музыка еще дышала в нем. Не хотелось растерять ее в городской суете. Он спустился к Неве, пристроился на берегу, рядом с катерами. 

Невская вода бежала прямо под ногами в едином ритме с его музыкой. Сколько веков бежит здесь Нева, огибая мыс, увенчанный Смольным монастырем?  Бежала и до рождения этого дивного голубого в золотых кружевах храма. Бежала и до рождения самого Петербурга.

В 17 веке стояло здесь село Спасское, Спасский погост. Звалось так потому, что построили здесь когда-то новгородцы деревянную церковь Спаса Преображения. А жили в этом селе и русские, и финны, и водь.

Вот так же сидел на берегу Невы молодой человек в темной свите и глядел в быстрые воды. А над головой его вместо золотого узорочья Смольного храма высилась клетушка деревянной церкви с куполом луковкой. Тонкая чешуйчатая шейка над крышей держала серебристый купол со звездами…

Где-то видел Борис такое под Петербургом… Но кто ты, юноша в запыленной длиннополой хламиде с прозрачным до головокружения взором? … Как у  актера Анатолия Солоницына…

Однажды летом они с Катей взяли отпуск и отправились странствовать. Выбрали для этого Ярославскую землю, потому что в Ярославле теперь жила Катина школьная учительница. 

Заглянули по пути в городок Тутаев. Когда-то назывался он Романов-Борисоглебск. 

Волга разделила этот маленький город на две части — Романов и Борисоглебск, и попасть из одной части в другую можно было только на пароме. Несмотря на такое неудобство, город был одним целым. Остановилось в нем время века на полтора — не меньше. Здесь когда-то Борис Кустодиев писал свои сочные, брызжущие светом картины.

На Борисоглебской стороне Воскресенский собор хранил чудотворную трехметровую икону Спаса Вседержителя начала XV века. А берег Романовской стороны украшали утопающие летом в зелени многочисленные храмы.

Паром перевез их на другую сторону Волги, в Романов. 

Церковь Троицы на погосте в Романове была закрыта и имела непритязательный вид. Но ее белый оштукатуренный фасад над входом украшало скульптурное изображение «Троицы» Андрея Рублева. Вокруг храма были видны остатки старых надгробий. По периметру церкви в землю вмонтированы застекленные прожекторы подсветки – такие же, как вокруг Эрмитажа. Они слегка покоробили назойливо цивилизованным обликом. 

Уезжали  они с Катей из старинного города поздно вечером. Взглянули с Борисоглебской стороны на Романовскую и увидели в светящийся в темноте храм сказочной красоты. Та самая невзрачная Троицкая церковь?  Быть не может!

Лился от нее вдогонку Борису свет рублевской Троицы.

Зимой в окрестностях города Романова появились необычные волки: светлые, крупные и словно гривастые. Однажды на глазах светлоглазого отрока волк прямо на улице схватил собаку. Схватил, перекинул на спину и мгновенно исчез в Казанском спуске. Чему ж удивляться? Разорен город татарами — волкам раздолье, и бояться перестали.

Но несмотря ни на что, Романов был по-прежнему прекрасен. На другой стороне реки, в Борисоглебске, в начале лета на монастырском кладбище, куда ни глянь – ветви цветущей белой сирени. Завез ее еще отец нынешнего угличского князя из далекого теплого края, Галлией называемого. А рядом с монастырем  сплошные заросли ивняка и иной растительности, сплетающиеся тропинки и многочисленные водоемы  – то ли пруды, то ли протоки, то ли полузаросшие болотца. Летом в калужинах этих  уймища тритонов выползают на солнце погреться.

А за деревьями серебристый купол-луковка с сияющими звездами.

Десница Господа Иисуса Христа Вседержителя поднята для благословения. В шуйце, левой руке, раскрытое Евангелие…

Подмастерье впитывал взором каждую линию огромной иконы на “небе”  деревянной монастырской церкви святых князей Бориса и Глеба. Этот образ был закончен недавно. Сотворил его престарелый мастер Дионисий Глушицкий из Вологды.

Однажды светлоглазый пасынок постельничего забежал  в его мастерскую, чтобы передать поручение. Суровый лик Спасителя заворожил живостью глаз. Долго стоял он перед иконой, расспрашивал старого иконописца о каждой детали. Так они сдружились. Здесь светлоглазый паренек впервые взял в руки кисть. Здесь с благоговением слушал рассказы старца об иноческой жизни и о том, как расписывал он почти в одиночку монастырь святого Луки в вологодских лесах.

Но закончились работы. Образ украсил “небо” деревянной церкви, и уехал Дионисий в свои вологодские леса.

Снова осиротел светлоглазый.

Семью его убили татары, когда был он еще отроком. Вырос в доме приемного отца, дальнего своего родственника, который служил у князя постельничим. Вырос, не чувствуя себя сыном. Привез приемный отец себе красавицу жену из Орды и нарек ее Радмилой.  “Милая радость”, — подумалось юноше. Прошло время, и посветлело в тереме от голосов маленьких татарчат, смуглых и глазастых, как их мать. Ласкал и баловал светлоглазый сводных братьев. Отчим кивал одобрительно. Радмила улыбалась — и трепетал пасынок от счастья.

Все закончилось страшно. Не ведала восставшая чернь, что творила. “Бей татарское отродье!” И бросили мужики в колодезный сруб изуродованные тела Радмилы и ее детей. 

Долго и безутешно оплакивал их юноша. А его отчим, постельничий, казнив извергов, готовился к беде. Убийство татарки ордынцы не простят. Неминуемо будет погром, дом погибнет в пламени. А значит, и восстанавливать разграбленную женскую половину незачем. Осталось взять все ценное, что уцелело,  и бежать. Этот приемный сын, хрупкий юнец с прозрачными глазами, — лишняя обуза. Какой из него воин? Мечтает иконы писать — пусть пишет. Да только где этому учиться? Здесь, в Борисоглебске, Ярославле, Угличе никто этому не учился и не учил. Что ни год, то горят терема и храмы от татарских набегов — не до икон.

Но светлоглазый знал, куда ему идти. Дионисий когда-то поведал ему, как изучал иконописную науку в Новегороде. Туда и надо путь держать.

 

В Новегороде ему повезло, его взял в подмастерья сам Феофан Грек. Помогая в росписи храма Спаса Преображенского, подмастерье многому научился. Чеканность линий, захватывающая до трепета красота композиций, величие замыслов восхищали юношу. Небывалая мощь таилась в этих образах, несгибаемая воля и почти физическая сила.

Особое искусство в изображении глаз, живых, ярких, пронизывающих до дрожи, напомнило образы его первого учителя Дионисия. Но не было в Феофане той человеческой теплоты. Суров был византийский мастер, и такой же отчужденный холод был в его творениях.

Юный подмастерье стоял в темном углу храма недалеко от входа и наблюдал снизу вверх, как работает на хорах в Троицком приделе седобородый высокий старец. Каждый мазок уверенный, порывистый, резкий. Взгляд Пантократора с высоты пронизывал все пространство церкви. 

“Белый цвет… Зачем?” — думал подмастерье, — разве так положено?.. Или то свет Фаворский сквозь мрак? Таинство… Постижение духа… А рядом красные тона, глинистые — нимб и плечи Спаса. Красный и белый рядом… То огонь”…

Последние энергичные мазки на фреске ветхозаветной Троицы. И здесь будто вспышки молний озаряют пространство и отражаются светом, падающим на лица столпников на соседней стене. Парит невесомо аскет Макарий Египетский. Святой Ананий исполнен кротости и смирения.

“Нет здесь кротости, — вдруг открылось подмастерью. — Жесток его свет! А должен быть мягким, нежным, гладким. Таков свет Христа — благодать, свете тихий…”

Однажды Феофан Грек послал своего прилежного ученика в Спасский Погост на север, туда, где  полноводная Нева, подбегая к морю, дробится на рукава, речушки и ручейки. Там, на ее берегах, мастера брали глину для приготовления особой краски — цвета холодного северного неба.

Долгая новгородская дорога привела его через леса, равнины и реки к берегу Невы, к холму с деревянной церковкой. Серебристый купол-луковка… И на нем сияют звезды…

 

Продолжение следует