Александр Крейцер. Ольга Грибанова.

Дерево апостола Луки. ч.3. Шов на судьбе гл.1

Интересно, почему на полотнах Брейгеля всегда пасмурно? Как сейчас за стенами Эрмитажа. Борис бросил взгляд на Неву с ее пятьюдесятью оттенками серого. А может быть, в Нидерландах тоже привычнее моросящие дожди, чем солнечные лучи?

Героев Брейгеля эта пасмурность ничуть не расстраивает. Борис с неизменным удовольствием рассматривал неуклюжие фигуры с топорными лицами. Они жизнерадостно размахивали руками  за столом, по-медвежьи плясали под визгливые звуки и, наверно, орали песни. Благодушные, простецкие, деловитые работяги. Скажут: строй дом, — будут строить. Скажут: ломай дом, — будут ломать. И даже не задумаются.

Похожи ли они на Гоголевских мужиков? Пожалуй, да… Пожалуй, нет… Такие не стали бы часами рассматривать колесо экипажа: доедет до Москвы или не доедет.

Улыбаясь своим мыслям, он вдруг вздрогнул где-то внутри себя. Чей-то ядовитый взгляд он уловил краем глаза. Оглянулся в растерянности. С дальней стены смотрело на него чье-то безобразное лицо.  Издали показалось, что старуха. Подойдя поближе, Борис понял — нет, не старуха.

Их было двое на портрете. Один вполоборота что-то прилежно пишет в толстой книге гусиным пером, а другой, оскалившись, пронзает зрителей злым прищуром.

“Маринус ван Роймерсвале «Сборщики податей», — прочел Борис на табличке. Ну и взгляд! Может быть, это дьявол Петромихали из гоголевского “Портрета”, ненавидящий и берущий в плен своей ненавистью?*  Пожалуй нет, мелковат этот сборщик податей на картине.

Вот вам и нидерландцы с их медвежьим добродушием. Скомандует такой мелкий бес брейгелевским добрякам: “Вперед! Крушите! Ломайте!” — и они по-медвежьи, вперевалочку пойдут крушить.

Неторопливо описал полукруг тяжелый молот в руках добродушного толстяка и с хрустом вонзился в стену. Рядом и другой такой же.

Медленно и благодушно рушится земной Эдем, где щебетала веселая молодая жена и заливался смехом сынок. Там, где жили его картины — и уже рожденные, законченные, и те, что вот-вот родятся и даже те, о которых только мечтаешь.

Мир рушился. Безжалостная судьба выбросила Роже куда-то во тьму. Плакал сын, цепляясь за юбку жены. А она стояла бледная, окаменевшая, и губы ее дрожали. Рядом причитала, заламывая руки, ее старая мать. В пыли у ног Роже лежали три мешка с немногими вещами, которые успели они вытащить из дома.  Мытарь лет сорока с круглым брюшком и заплывшими глазками скучно и многословно объяснял Роже, что все дело в имущественных спорах между хозяйками.

Их было две. Они были сестрами и поделили дом с садом между собой. Одна из них, милая старушка со светлой улыбкой продала свою половину Роже. Другая сестра, худая и жилистая, с холодным взглядом и властно сложенными губами, бывала в доме редко. Соседи рассказывали , что была она бездетной вдовой, занималась всю жизнь тяжелой работой и это разрушило ее тело и душу.

Эта старуха заявила властям  свои права на весь дом и участок, потому что хотела все это продать и купить большой дом в центре. А ухаживать за ней и вести домашнее хозяйство должна была племянница, на имя которой предполагалось составить завещание. Почему городская администрация допустила такую несправедливость и утвердила старуху в ее правах на весь участок? Наверно, большую взятку дала.

Что это?.. О чем?.. Борис потряс головой. Это не средневековый городок Турне. Это дом где он был счастлив с любимой женщиной. Все деньги тогда ушли на его покупку. Не хватало даже на свечи, по вечерам зажигали только одну… 

По вечерам супруги Пастюр зажигали только одну свечу, и им было светло. Пламя двоилось, отражаясь в слюдяном окне, рассеченном крестом рамы. Свет и тепло излучали доски, которыми были обиты стены комнат. Всюду был свет. 

Особенно по утрам. Солнце проникало сквозь ставни яркими длинными нитями, гладило дощатые стены, трогало лица спящих супругов, и они просыпались счастливыми.

Жена с улыбкой говорила ему:

– Я вот думаю… Мы же не первые здесь поселились. Но по-моему, мы согрели этот дом.

Как ее звали?.. Только не Катя… 

Наверно, звали ее Элиза.

Там был еще дом на соседнем участке. Большой, красивый, с верандой, мансардами, мезонином. Оттуда постоянно были слышны стуки, звоны, жужжание дрели. Новые хозяева хотели все изменить. Там раньше жила сумасшедшая старуха с пьяницей сыном. Однажды ночью она зарубила его топором. 

Зачем новые хозяева выкрасили черепичную крышу в такой кровавый цвет?

Нет. Это же было по соседству с домом Бориса, там, где он был счастлив. Опять все смешалось… Это было там…

Но Роже ответил Борису:

– Дом с  кровавой крышей всегда будет жить преступлением, как его не перестраивай. Это ложное воскресение и ложное преображение. Все преображается только через крест и раскаяние.

Пожилой чистенький чиновник, руководитель банды погромщиков, стоя средь улицы, скучным голосом объяснил Борису:

– Вы не имели права покупать этот дом, пока не были разрешены имущественные споры между хозяйками. 

Позади отчаянно ревел Олежка, охала бабушка, а  Катин гневный взгляд прожигал затылок. Борис боялся обернуться. Но обернулся. Катю окружали любопытные соседи. Заглядывали в лицо, о чем-то спрашивали, сокрушенно качали головами. А она стояла прямая, бледная, как царица в изгнании, и кричала что-то страшное в его душе.

И полетел черный чугунный шар на цепи, поползли по стенам трещины, расселся мир на куски в облаках пыли… 

… оставив потоки крови.

… Опомнившись, Роже бросился к соседям, купил у них на последние деньги осла и повозку. Скорее, скорее из гибнущего Эдема…

… Мужики с радостным ревом выбрасывали из окон и дверей небогатый скарб, остатки разрушенного мира, а сердобольные соседи подбирали вещи получше, совали в руки несчастной семье, нагружали повозку остатками пищи из растерзанной кухни.

Вдруг смолкли их голоса, притихли женщины, зашептались.

Высокая старуха в черном, прищурившись и скривив беззубый рот наблюдала за происходящим с видимым удовольствием. Кто-то из женщин, заглянув ей в лицо, охнула, закрывшись рукой: “Глядит!.. Глядит!..”

Взглянул в лицо старухе и Роже. Тяжелая тоска скрутила душу — так безобразна была алчная, бесовская радость в ее глазах.

Он подхватил одной рукой сына, другой обнял за плечи жену и силой потащил ее к повозке. Сзади с плачем засеменила мать. Усадил семью на мешки, хлопнул по спине осла: “Шагай, серый”. Осел подумал, тряхнул ушами, и колеса пришли в движение, унося изгнанников в другой мир.

 

_______________________

*См. статья в Приложении “Образ Петромихали в повести Гоголя “Портрет”.