Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.2. Шов на судьбе гл.3
Стояла нежданно теплая весна 1836 года.
В маленькой квартире №10 в старинном двухэтажном доме Лепена, что на Малой Морской сидел за столом молодой человек в стареньком домашнем халате. Длинный острый нос склонился над чистым листом, темная прядь то и дело норовила упасть на глаза.
Через открытую форточку окна, выходящего в темный двор, ветер доносил заманчивые запахи: и пряный дух куличей, и роскошные ароматы жаркого. Это совершенно сбивало с мысли.
Молодой человек поднялся, прикрыл форточку и вернулся к столу. Кушать очень хотелось, но терпение, терпение… Еще час, и пора будет отправляться на пасхальную заутреню. И встретиться там с Александром Сергеевичем, похристосоваться с ним от души. А уж он, конечно, позовет его к себе разговляться. И там можно будет вручить подарок – маленькую пасхальную заметку. Может быть, сгодится в следующий выпуск «Современника»?
А дома у Александра Сергеевича хорошо, уютно, как дома. И хозяйка Наталья Николаевна неизменно радушна, и детки залюбуешься. Хотя Сашку с Гришей к пасхальному столу не вынесут – малы еще, спать будут. А Машенька обязательно выйдет и сядет чинно, как четырехлетней барышне положено.
Молодой человек вздохнул и обмакнул перо в чернильницу:
«Нева вскрылась рано»…
Как это будет? Наступит тихое светлое утро! Под радостный колокольный перезвон выйдет на Неву первый пароход и окутает черным дымом лодки и ялики. Понесется радостный народ, чиновники и солдаты, няньки и конторщики, — кто на Васильевский, кто с Васильевского.
И в каждом звуке и вздохе будет такая благодать, будто это уже не Петербург. Будто иной незнакомый город, где все счастливы.
Пасхальным воскресным днем они встретились у Смольного собора и со смехом похристосовались. Весеннее небо было ясным. Солнце радужно переливалось в глазах. Неподалеку бурлил весенний невский разлив. Нева мчалась на запад, выписывая на карте заветное S.
И в душе Бориса цвел тройственный образ из Мадонны, рука которой грелась в его руке, из Логоса, утвержденного вечным путем Невы, и апостола Луки. Потому что он, случайно занесенный в XXI век, с уже седоватыми кудрями и очками на близоруких глазах, сегодня был готов писать ее образ на всех стенах Петербурга.
А потом автобус пронес их по Невскому и завернул в Коломну. Мог бы пронести и дальше, но они решили выйти.
В ресторане «Муму» на площади Тургенева устроились в мягких креслах за столиком у окна. Звенели трамваи, радуясь тому, что Аннушка не проливала масло в Петербурге. Со стен смотрели петербургские виды. Лихо взлетал ввысь смычок скрипача и пел мелодии 60-х годов прошлого века. С подоконников на них с Катей преданно смотрели самые разнообразные игрушечные Му-му. А большой старинный шкаф был наполнен произведениями Тургенева.
Борис взял наугад книгу с полки. Оказалось, сборник критических статей.
– Погадаем? – улыбнулась Катя и назвала страницу и строку.
И прочитал Борис умным голосом:
«Мы не хотим замечаниями уменьшить достоинство последней части романа, хотя и в ней можно указать на некоторые длинноты не в подробностях самого действия, а в рассуждениях по поводу самого этого хода».
После этого они долго бродили по старой Коломне, исчезнувшей под новостроями середины 19 века. Прошли по набережной канала Грибоедова, изысканной, романтической, декадентской. Удивились голубым буквам вывески ресторана «Севастополь» в темноте петербургского весеннего вечера.
Потом, держась за руки, прошли мимо Мариинского театра и мимо девушки на набережной с букетом роз.
Тут Борис удачно продекламировал из Мандельштама:
– Слышу легкий театральный шорох и девическое «ах», — и бессмертных роз огромный ворох у Киприды на руках.
В Катиных глазах замерцали отражения фонарей в зеркале канала.
– Я счастлива, — сказала негромко. Может быть, даже прошептала, но он услышал.
Свернули на Английскую набережную.
– Я здесь с отцом гулял. Он мне каждый раз показывал гранитную стеллу. Ну там, где крейсер «Аврора» дал сигнал к штурму Зимнего.
– А я не знаю, где такая стелла. Не обращала внимание, — улыбнулась Катя. – Мы здесь после выпускного вечера гуляли. И нам было не до крейсера «Авроры.
– Да-а? – обрадовался Борис. – И я здесь гулял после выпускного вечера. Как это я тебя не встретил тогда!
Катя расхохоталась так, что прохожие обернулись.
– Ты не встретил меня потому, что я тогда была в третьем классе и ночью мирно спала в кроватке!
Борис смеялся и удивлялся. Ему-то чудилось, что он Кате ровесник. А может, она и постарше.
– Ну и что же… В Петербурге мы сойдемся снова, словно солнце мы похоронили в нем, и блаженное, бессмысленное слово в первый раз произнесем.
Опять хорошая строчка на память явилась. Из Мандельштама. Очень вовремя.
– Боря, а что за блаженное, бессмысленное слово? А? Что Осип Эмильевич имел в виду?
Борис подумал и объявил:
– Божественный Логос.
Катя замерла на месте и глянула в великом удивлении. Борис тут же поправил себя:
– Хотя, да, Логос не бессмысленный. Насчет бессмысленности Мандельштам, конечно, ошибся. Он больше чувствовал, чем думал. Как все поэты.
Шли все дальше. Английская набережная, усыпанная прожекторными подсветками буквально горела под ногами. Сияли стены зданий. Сиял даже тающий на Неве весенний лед.
– Сияет дорога, — мечтательно протянул Борис.
– Счастливая дорога, — тут же отозвалась Катя.
– А в «Книге Премудрости Соломона», знаешь, как сказано? — опять очень кстати вспомнил Борис, — «снег и лед выдерживали огонь и не таяли». Еще там так: «Огонь в воде удерживал свою силу, а вода теряла угашающее свойство свое».
– Это про что? – тихо поинтересовалась Катя.
– Это про Софию-Премудрость. А еще у Мандельштама: «У костра мы греемся от скуки. Может быть, века пройдут, и блаженных жен родные руки легкий пепел соберут».
Больше Катя не спрашивала ни о чем.
Они прошли мимо инфернально подсвеченного Исаакия, потом зачем-то завернули на Невский, потолкались в праздничной вечерней толпе и дойдя до Фонтанки, опять вышли на Неву.
Прошли мимо флорентийского палаццо, а ныне Дома ученых. С балкона посмотрели на них мрачные грифоны. Даже, кажется, подняли крылья и оскалили пасти — так почудилось снизу.
Это пробудило массу интересных мыслей, которые толкались в голове и требовали слова.
У Зимней канавки Борис окончательно запутался, о чем бы сейчас Кате сказать.
О невских льдах – обломках мироздания? Потому что постепенно смещение пространственных пластов охватывает всю панораму целиком, распространяется на все живописное изображение, и сквозь городские руины начинают проступать и прорастать очертания какого-то другого города.
А может быть, о вдруг запорхавших снежинках, подсвеченных фонарями?
Потому что уменьшение размеров изображения по мере его приближения к зрителю есть признак обратной перспективы, которая часто связывается философами с божественным зрением.
Но Катя вдруг сбила с мысли.
–Ты знаешь, – сказала она, остановившись на горбатом мостике и вглядываясь в темноту канала, — я прочитала книжку «О таинстве венчания». Помнишь, ты мне давал? Она мне так понравилась. Легкая и светлая.
И больше ни о чем они уже не говорили. Только целовались.
А молодой остроносый человек, обмакнув перо в чернильницу, вывел на странице:
«…мне казалось, будто я был не в Петербурге: мне казалось, будто я переехал в какой-нибудь другой город, где уже я бывал, где все знаю и где то, чего нет в Петербурге…»
Он остановился, подумал и хотел было приписать: «горний град Петербург». Но не решился. Надо посоветоваться с Александром Сергеевичем.