Александр Крейцер. Ольга Грибанова.
Дерево апостола Луки. ч.2. Шов на судьбе гл.4
– Здравствуй, мастер Рогир, — поздоровался Борис с художником, который под видом апостола Луки продолжал свою многовековую работу над ликом Мадонны.
За эти годы Борис изучил на картине каждый уголок. Мысленно он не раз прошелся по улочкам города вдали на берегу, куда обращен взор Иоакима на набережной.
Что за город? Одни искусствоведы считают, что это Вифлеем. Это логично. Там родился Иисус, лежащий ныне на коленях матери Марии. Куда же еще смотреть деду Иоакиму? О чем еще говорить со старой женой своей Анной на набережной возле дворца их благословенной дочери? Только о городе, ставшем колыбелью внука.
Если считать, что эти двое на набережной — Иоаким и Анна.
Другие исследователи предполагают, что это Горний Иерусалим — там, на другом берегу. Тоже возможно. Туда стремится душа каждого христианина — и этих двоих на набережной. Но как же должен выглядеть этот святой град?
И тем летом Катя ответила ему:
– Нет. — Голова ее качнулась снисходительно, и упала на глаза черная прядь. — На берегу реальный средневековый город. Там жители заняты будничными делами, там белье развешивают и кони ходят по площади. Там на картине лавка художника в угловом доме. Наверно, это улочка старинного Брюсселя, и сам мастер Рогир покупал в этой лавке кисти и краски.
– Это так и называлось, лавка художника? По-моему, это только у нас в Петербурге на Невском! — подразнил ее Борис.
– Ты там бывал? И что покупал? Пластилин? Елочку лепил? — подразнила его Катя.
– Нет, правда. Мы с папой по воскресеньям гуляли по городу. И в Лавку художника часто заходили. Там всегда интересно было, народу много. Я всех разглядывал. Представлял себе, что все эти люди — художники. Сейчас купят что-нибудь такое… загадочное и пойдут домой писать огромные картины во всю стену.
Катя молчала и улыбалась не то ласково, не то снисходительно.
Они двинулись дальше и прошли уже всю Романовскую галерею, и вдруг она остановилась у окна.
– Сейчас расскажу тебе… Было недавно… — ее голос пел мягко и глубоко, виолончельно. — Тогда не рассказала, а сейчас что-то захотелось. Я собиралась ехать к тебе после смены, но зашла сначала в Лавку художника… Этой весной было… Вышла из Лавки, асфальт мокрый, только что дождь утих… И на асфальте, на Невском, — представляешь? — два белых голубя… Невский! Толпы туда-обратно в любое время дня. А тут вдруг как будто никого… Только эти две белые птицы воркуют. И асфальт не черный, не серый, — голубой. Будто небо в нем отражается… Или сам Невский стал небом… Может, потому что голуби на нем…
Катя остановилась, помолчала, глядя мимо, куда-то вглубь галереи.
– Я вдруг поняла, что это он и она. Рядом. О любви говорят. Они даже обнялись, положили шейку на шейку. И такая тишина вокруг!.. Ты веришь мне?.. Я правда это видела. И тогда, кажется даже, повеяло чем-то… райским.
Она мельком, тревожно взглянула в лицо Борису:
– Может быть, и показалось…
Опять уплыл ее взгляд в бесконечность галереи. Вот вернулась, спряталась за беспечную улыбку и уверенно закончила:
– Но белые голуби — они были. Линии нежные, округлые… И тишина была. Веришь?
– Верю, — кивнул Борис. — Они были из другого Петербурга, из Горнего Града.
А Катя улыбнулась не то смущенно, не то иронически.
Рогир неторопливо шел между рядами. Торговцы товаром для живописных дел мастеров хлопали его по плечам, обнимали, тянули к своим мешкам и, перекрикивая друг друга, хвалились. Рогир уже попробовал на ощупь тьму мехов и пера для кистей, понюхал и растер меж пальцами множество трав, но упорно шел дальше.
Худой старик с темным сарацинским лицом с достоинством поклонился Рогиру:
– Выбирай, мастер.
Здесь нашлось все, что было задумано: и свиная щетина, и козья шерсть — для больших кистей, и колонковый мех, и перо — для тонких линий. Рогир перебрал все корзины, попробовал каждое перо на руке. Выбрал с десяток самых тонких и крепких.
Старик, улыбаясь глазами, наполнил кожаные мешочки травами для красок и проговорил негромко:
– Есть лазурит. Нужен?
– Покажи.
И с каким удовольствием Рогир перебирал синие камни, а потом сухие бурые комочки кошенили, пахнущие раскаленным песком.
Нагрузив доверху котомку, он расплатился со стариком. Тот сдержанно поклонился.
На площади, мощеной булыжником, было гулко и солнечно. Цокал по камням новыми подковами белый конь. Сидевший на нем рыцарь чуть трогал поводья — он никуда не спешил. Богато расшитый звездами синий плащ лежал тяжелыми складками на крупе коня почти без движения.
Рогир проводил взглядом всадника и машинально положил в шкатулку памяти гладкий блеск доспехов, скользкие переливы плаща, струящееся мерцание белоснежного конского хвоста.
Все сияло в этот солнечный день, потому что руки тянулись к работе. Улыбались друг другу прохожие, обсуждая новости, улыбались хозяйки, развешивая на веревках белье, улыбалась река всеми своими изгибами.
Рогир чувствовал запах красок, новых, свежих, только что растертых. Он ощущал, как упруго и точно ложится мазок новой кистью. Тоненько пропела вдалеке флейта, нежно вздохнула виола. Засияли голубым небесным отблеском мокрые после дождя булыжники мостовой.
И опустились прямо под ногами Рогира два белых голубя, заворковали, любовно сплелись шейками.
“Откуда вы, Божьи птицы? Из Горнего ли Иерусалима? Из того ли дворца, что стоит на другом берегу?”
Оттуда, с парапета набережной смотрели на него двое, странные видом, с непокрытыми головами. Вельможа со зрительными стеклами на глазах, — книгочей, должно быть. И дева царственной красоты, окутанная потоком черных волос.
“Кто бы ни были вы, чужеземцы, мой вам привет!” — Рогир протянул руку к ним, через реку.
Мягко захлопали белые крылья голубей, встревоженных его движением. И вот уж пропали они из виду на том берегу.
А по извилинам реки из дальней дали шел неслышно деревянный корабль, чудный видом, трепетал на ветру тугой парус, мерно вздымались весла гребцов. У борта стоял, глядя прямо на Рогира, человек с белесой бородкой и белесыми волосами под черной остроконечной шапочкой и осенял крестом.
Продолжение следует