Стихотворение О.Мандельштама «Я буду метаться по табору улицы темной…»

Книжная полка

Это стихотворение Осипа Эмильевича Мандельштама не очень широко известно. Написано оно в 1925 году, в самый  глухой и молчаливый период жизни поэта. И совпал этот период с печальной истории неразделенной любви Мандельштама к красавице поэтессе Ольге Ваксель. Что было причиной, что следствием – трудно сказать.

Жена поэта, Надежда Яковлевна Мандельштам, проявила в этот период необычайную мудрость и мужество, став другом этой нежной беззащитной женщины, помогая ей в ее поэтических опытах, — и таким образом смогла защитить и собственный брак.

Ольга Ваксель, тонкая, одухотворенная и нервная, не выдержала этого мучительного треугольника и, не желая причинять боль и Мандельштаму, и его жене, отказалась от какого бы то ни было общения с поэтом.

Все это так, история за кадром. Такая же приблизительная, как все истории за кадром. И между тем Валентин Катаев в своих записках вспоминает забавную историю о том, как после какого-то театрального спектакля друзья в суматохе увезли в карете жену поэта, Надежду Яковлевну, а его самого забыли на улице. Каким-то одному поэту понятным образом сплелись в одну обе эти истории.

А стих сложится истинно акмеистический, наполненный материальными деталями, образами, звуками, ощущениями, которые живут здесь своей особой жизнью.

Не случаен здесь ритм.

Трехстишия этого стихотворения написаны длинным пятистопным амфибрахием с женскими (безударными) окончаниями.

Амфибрахий – это удивительно красивый и гармоничный, по-настоящему музыкальный размер. Но здесь он выглядит необычно.

Прежде всего, поражает ювелирная метрическая точность – ни одной шероховатости, не одного усеченного слога или смещения акцентов. И вот к концу стиха эта ювелирная четкость в сочетании с однообразными женскими окончаниями и дисгармоничной формой трехстиший, начинают утомлять и как будто тревожить.

Начинается стих с метания, которое как будто и рисует нам ту нелепую сцену после театрального разъезда. «Табор улицы темной» — это про суматоху, бестолковый шум, мелькание лиц. Отъезжающая черная рессорная карета.  Вроде так.

Но тут возникает странный образ ветки черемухи. В системе образов Мандельштама – это конечно, образ любви. А очутилась-то любовь эта в черной рессорной карете. Вслушайтесь в это металлически лязгающее «р». Похищена любовь чем-то жестоким, бездушным.

И следующие строки рисуют нам карету уже уходящей: капор снега, снеговая завесь, облепившая карету, как капор. Вот и кареты нет, остался лишь шум. Почему шум мельничный? Тут и бесконечное движение колеса по кругу, и монотонный стук лопастей и жерновов. Тут и известная Шубертовская песня о мельнике. «В движенье мельник жизнь ведет, в движенье…Колеса тоже не стоят, колеса!»

И исчезает привязка к конкретной ситуации театрального разъезда. Некие темные силы унесли весну и любовь. Осталась пустая холодная суета, бесконечное движение по кругу без цели и смысла.

Вот что нарисовал нам этот странный ритм амфибрахия – монотонное движение по кругу. Таков оттенок самого амфибрахия – круговой, волнообразный.

 

Остались только воспоминания: о каштановой прядке, о запахе волос, не то горьковатом, не то с кислинкой. Об их щекочущем губы прикосновении. Удивительно точное ощущение – «янтарная сухость».

Это уже, конечно, портрет Ольги Ваксель. Это воспоминание поглощает целый мир вокруг. Воздух «кажется карим». Глаза так близко, что «кольца зрачков одеваются выпушкой светлой».

И такое тайное интимное знание о «яблочно-розовой коже», которая как будто на вкус ощущается. Фраза оборвана многоточием — нельзя вспоминать об этом дальше.

Два эти трехстишия мягкие – на глухих согласных, на нежных улыбчивых звуках «муравьиной кислинкой», «янтарная сухость».

А дальше возвращение к действительности –  полозья извозчичьих санок. Что это?  Продолжение истории театрального разъезда? Герою удалось-таки  дождаться извозчика с санями – уже не карту, а сани. И звуки здесь другие. Кроме того же металлического «р», еще и стрипучее, зудяшее «з», оставляющее ощущение какой-то тоскливой запятнанности.

Удивительный образ – копыта, бьющие по торцовой мостовой, как по клавишам. И вот вам новый оттенок все того же не меняющегося нигде амфибрахия. В этом дробленом ритме с паузой после трехстишия бьют копыта по клавишам. Грубое, жесткое, грязное – по нежному и музыкальному.

И совершенно потерянное по своему ощущению последнее трехстишие. С утратой любви погибает весь мир. Лгут колючие звезды, обманчива жизнь, «театрально» проплывающая мимо. Напоминает она нам снова о том белом капоре снега, облепившем карету. Так же холодна и неумолима.

Обманчив мир – уходит поэт. То ли совсем он исчезает, то ли уже не будет бежать за уходящей любовью «из табора улицы темной». Заметим, в первой строфе поэт не бежал из табора — он был его частью. Пришло осознание того, что надо было вырваться из «мельничного» круга жизни? Пришло, но поздно. Некому молвить.

 

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.