Выбор. (Из романа «Слепые и прозревшие»)

Ольга Грибанова

В середине апреля к Гале подошла секретарь комсомольской организации школы, веселая и приветливая десятиклассница Валентина.
– Сироткина… как тебя… Галя?.. Слушай, тут такая неприятная история. Мне очень неудобно… Я, честное слово, не хотела бы вмешиваться, но не имею права.
Галя встревожено смотрела на нее, не понимая, о чем речь, а сердце привычно ныло.
– На тебя поступила докладная в райком. Ты вроде как верующая? Да?
Галя молча смотрела ей в глаза.
– Галя, честное слово, я бы ничего не сказала ни тебе, ни остальным. Но она обратилась прямо в райком, а они там обязаны среагировать на такие заявления.
– Кто она?..
– Ну она, Долгова, отличница ваша.
Валентина еще долго говорила о том, как ей все это неприятно и как хотелось бы все это замять.
– Но, понимаешь, ничего не выйдет. Придется все по полной схеме сделать: ваше комсомольское собрание, наше школьное бюро, а потом бюро райкома. А то эта ваша ненормальная еще выше наябедничает.
– Да, я понимаю, – медленно проговорила Галя.
– Ты только на меня не обижайся. Ладно?
– Да.. нет… конечно…

Девятиклассники сидели на собрании, разомлевшие от весеннего солнца, заливающего класс. За окном прямо на глазах набухали почки, отчаянно пели безголосые городские птицы, а бедным девятиклассникам, ошалевшим от бесконечных влюбленностей, приходилось сидеть за партами и слушать про неположенные фантазии какой-то Гали Сироткиной.
Комсорг Нина, пряча глаза, спросила у Гали, правда ли, что она верующая. Галя кивнула.
– А это ее личное дело. Чего пристали к человеку? – прогудел кто-то сзади.
Галя невольно оглянулась, ища глазами своего защитника, и увидела, ясно увидела, как Аня оторвалась от очередной книги и отчетливо произнесла:
– Нет, это не личное дело. Она комсомолка, значит, должна отвечать за свои идеологические выверты.
И опять взялась за книгу.
Раскаленный солнцем воздух так и зазвенел от ненавидящих взглядов, обращенных к Ане. Но она была непроницаема.
Нина с тоской обвела всех глазами и почти простонала:
– Ну, у кого-о какие предложения? Выступайте, давайте… Я, что ли, за вас буду?..
И тогда вдруг встал из-за парты Семчик-Табаки и солидно прохрипел якобы басом:
– Прошу слова.
Величественно прошел к доске, величественно повернулся к классу, по-ленински выбросил руку вперед и изрек:
– Товарищи! Среди нас есть такие товарищи, – ленинский жест другой рукой в Анину сторону, – которые нам, товарищи, совсем не товарищи!
Класс с удовольствием посмеялся.
– Шут! – бросила ему Аня.
– Да, я шут, я циркач, так что-о-о же! И пускай мне дадут по ро-о-оже!.. – томно затянул Семчик, возвращаясь на место.
В общем смехе класса было явное облегчение. И когда утихли басистые раскаты, Нина уже без всякой неловкости, весело спросила:
– Ну, чего мне в протоколе писать? Давайте, думайте!
– Пиши, – деловито кивнул умный Андрей.-– Постановили. Двоеточие. Усилить идеологическую… и-де-о-ло-ги-ческую работу в комсогруппе. Точку ставь. В связи с этим провести следующие мероприятия. Двоеточие. Так… Пиши теперь цифру один. Экскурсия в музей Религии и Атеизма. Второе… м-м-м.. Ага, вот! Приобретение коллективного абонемента в лекторий по теме…чего бы придумать… классики русской литературы о религии и церкви. И третье: провести с Сироткиной беседу… о разлагающем влиянии религиозных учений.
– Голова!.. – выдохнул класс.
– А беседу поручить мне! – взвизгнул от радости Семчик. – Галочка, я жду тебя в восемь вечера на скамеечке!..
Общий восторг и радостные вопли: «Все! Закрываем лавочку! По домам!»
И парни, стуча ногами, пошли к выходу. Галю, красную и радостно взволнованную, обняла за плечи Ольга-Багира:
– Галка, брось, не бери в голову! Мы все за тебя! Пусть подлянки всякие доносят, сколько хотят! – это было сказано демонстративно громко, специально для Ани, проходившей мимо.
На общешкольном комсомольском собрании вопрос о Гале поднимать вообще не стали. Валентина окинула взглядом шумящий зал:
– Ну что, ваша Долгова опять с собрания слиняла? Вот и ладно, скатертью дорога.
И Галя, воодушевленная такой удачей, уже почти спокойно ждала вызова в райком. Но оказалось, что рано она успокоилась.

Валентина сунула голову в кабинет, где заседало бюро, и, повернувшись к Гале, пробормотала встревоженно:
– Ух, влипли! Мелентьев сегодня здесь! Ну Галка, держись, проест он нам с тобой плешь!
– Он кто?
– Мелентьев? Ветеран партии. Такой зануда! Здесь все стонут от него.
Их пригласили войти. Заволновавшаяся Галя почти не слышала, что спрашивал секретарь райкома и что отвечала Валентина. В ее близоруких глазах лица плыли и сливались в общее тревожно копошащееся пятно. Она постаралась найти в этом пятне лицо страшного Мелентьева.
Он сидел, грозно хмурясь, прижав к груди два тяжелых подбородка, и исподлобья рассматривал Галю.
– Предлагается, – скучным голосом заговорил юноша в очках, секретарь райкома, – объявить секретарю комсомольской организации школы выговор за плачевное состояние атеистического воспитания комсомольцев школы.
– Да-а-а! – хрипло протянул ветеран. – Вот оно как… Времена какие пришли… А сверстники мои жизни отдавали за вот это все, – он потыкал пальцем в папку с документацией посреди длинного полированного стола, – за коммунистические идеалы! За освобождение личности от рабства! Как Багрицкий писал, а? Нас водила молодость в сабельный поход!.. Ты, Сироткина, «Смерть пионерки» читала? Вот! Такие мы были! Умирать будем, а крест на себя навешивать не дадим. А теперь вон как! В прошлом году тебя в комсомол приняли, а в этом году ты уже от него отреклась! А? Что? Не-е-ет, одним выговором здесь не обойтись! Это, знаете ли, каждый комсомолец захочет не в ленинское учение верить, а во что попало!
Собрание скорбно молчало. Все прятали глаза: кто в потолок, кто в окно, кто в стену.
У Гали кружилась голова. Слово «отреклась» ударило ее, как кинжал в спину.
А ветеран только набирал обороты:
– Комсомольцы должны бороться за чистоту своих рядов! Быть комсомольцем – и ходить в церковь, молиться, креститься…
– Товарищ Сироткина, вы ходите в церковь? – спросил кто-то.
Галя хотела было сказать «нет», потому что никогда еще в церкви не бывала, но вдруг поняла, что это прозвучит, как отречение. Все тут же успокоятся, ветеран еще поворчит, потом простит и отпустит с выговором.
И Галя сказала неправду:
– Хожу…
– Ну вот видите, вот видите! – обрадовался Мелентьев. – Давай-ка, Сироткина, сюда свой комсомольский билет!
Секретарь райкома вздохнул, поправил очки и завел глаза к потолку:
– Ставим на голосование вопрос о пребывании Галины Сироткиной в рядах ВЛКСМ.
– Где, Сироткина, твой комсомольский билет? – не унимался ветеран.
– У меня нет… – выдавила из себя Галя.
– Как? Что? А где он? Потеряла, что ли? Ну вот, пожалуйста! Когда, при каких обстоятельствах?
– У меня его не было, – Галя собралась с духом и твердо взглянула в лица сидящих.
– Что это значит?
– Я его не получила.
– Как это так? Вашу школу на Совете Ветеранов принимали и всем выдавали комсомольские билеты. Я прекрасно помню.
– Меня не было, я… болела, – запнулась Галя, потому что это была та памятная осень, прожитая с дедом.
Члены бюро тревожно переглядывались.
– Да что это такое получается? – вытаращил глаза Мелентьев. – Выходит, тебя в комсомол и не принимали?
Члены бюро в ужасе застыли.
«Немая сцена. Как в «Ревизоре», – подумала Галя и чуть не улыбнулась. Она вдруг почему-то успокоилась. Как это получилось, и сама не поняла. Но все вокруг происходило уже не с ней.
– Это что ж такое выходит? Сижу я тут с вами битый час и исключаю из комсомола девицу, которую и не принимали еще? Где сектор учета? Федорова, как это понимать?
– Я не знаю, – испуганно пискнула белокурая девушка в очках, – она у меня на учете есть. Вот и учетная карточка, и взносы все уплачены.
– И взносы уплачены?.. Ты что, Сироткина, взносы платила?
– Платила…
– А билет ее так, наверное, и стоит в ящике, раз он не востребован…
– Ну знаете… Ну знаете… – зловещим шепотом произнес Мелентьев. Картинно развел руками, встал и вышел из кабинета, хлопнув дверью.
С его уходом все оживились, зашушукались, сектор учета фыркнула в кулачок.
– Мда-а, – почти весело протянул секретарь райкома, – ну ты, Федорова, нам и устроила.
– Ну здрасьте! – закипятилась белокурая. – Опять я одна виновата!
– А вы, товарищи, свободны, – кивнул секретарь Гале и Валентине.

Через неделю Валентина поймала Галю за локоть на перемене:
– Ну все, тебя исключили.
Галя кивнула, не чувствуя ни радости, ни печали. Но стоявшая рядом Чебурашка всплеснула руками:
– Что?! Из комсомола?! Ну вот, ну вот, довыпендривалась! – запереживала она. – И зачем тебе все это надо? Что вы все из себя изображаете, не понимаю! Что ты, что Долгова твоя – не хотите быть как все! Да ну тебя, видеть тебя не хочу! – И Маринка умчалась, сердито отмахнувшись от Гали

Дома Галя погрустила и поплакала. Больше всего огорчило то, что не могла она понять, в чем провинилась перед Чебурашкой. Погрустила и вспомнила: ведь и полюбила ее Чебурашка тоже неизвестно за что.
Погрустила, села к столу и написала стихи, любовно приращивая строку к строке, вылепливая задуманный ею сонет.

Мы выбираем друзей.
Не торопясь, примеряем,
Сердцу порой доверяя,
Но рассудку, пожалуй, сильней.

Осторожно стараясь ступать,
Проверяем привычно, не жмут ли,
И раздумаем вдруг почему-то,
И поставим на полку опять.

А они уже с нами срослись,
И душой своей с нами сплелись,
И ран не залечат, возможно.

А избранники наши подчас
Точно так же примерят и нас –
Придирчиво и осторожно.

Через плечо заглянула мама, и Галя невольно сделала движение, чтобы спрятать листок, но вовремя спохватилась.
– Это ты стихи, что ли, сочиняешь? – заинтересовалась мама. – Ну-ка, ну-ка, я в этом кое-что понимаю. Ученый – всегда немножко поэт!..
У мамы было, похоже, хорошее настроение. Но, пробежав глазами строчки, она нахмурилась:
– Это так ты дружбу понимаешь? Вот потому-то и друзей у тебя нет! А у меня всегда было много друзей. Я до сих пор, вот уж сколько лет, переписываюсь с однокурсниками. И езжу к ним: и к Лене, и к Патимат, и к Верочке. А если ты к друзьям, как к туфлям, относишься, то так и будешь всю жизнь одна! Неудачные стихи! И вот тут свист какой-то: «с-своей с-с нами с-сплелис-сь». И рифма глагольная: срослись-сплелись!
Мама ушла. А Галя перечитала стихи и согласилась: да, плохие. И свист, и рифма глагольная. Она небрежно сунула листок куда-то на полку и забыла о нем навсегда.

Читать роман Ольги Грибановой «Слепые и прозревшие».

Выбор. (Из романа «Слепые и прозревшие»): 1 комментарий

  1. очень похоже не на роман, а на повесть. Увлекательно и так и затягивает в дальнейшее чтение про назначенную беседу на скамейке. Вот такие настоящие переживания и рождают стихи. Маме самой не пережившей этого, не понять этого. А критиковать всегда легче, чем изложить те чувства, которые пережил.

Добавить комментарий для людмила евгеньевна землякова Отменить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.